Каждый в своей темнице

«Впрочем, — подумал Аггеев, войдя с улицы, — может, так оно и надо. Это хоть как-то готовит к атмосфере внутри».
Утром большинство «временно покинувших места постоянного проживания», как они официально назывались в документах и новостях, спали, но сейчас вся палатка была заполнена непрерывным шорохом, бормотанием, редким смехом, сигналами телефонных уведомлений. Эта бугристая, галечная поверхность шума иногда щетинилась иголками детских криков, распространяющихся от одного очага и неожиданно затухающих.
  
Новички, которых можно было узнать по угловатому, ещё не сглаженному волнами лагеря виду, шли по проходам, редко поднимая глаза от экрана телефона с навигатором. Они неизбежно мешали бы движению и сталкивались с другими, если бы их было много. Но большая часть жителей потеряла свои дома довольно давно и они привычно уворачивались от новеньких, создавая постоянное шелестящее движение между жилыми отсеками.
Аггеев открыл дверь в свою комнату, поставил в угол пакет с продуктами, снял куртку, разулся и начал разбираться в устройстве жилья, наводя телефон на развешанные по стенам и на мебели QR-коды. По всему выходило, что на получение нужных вещей и обустройство уйдёт весь остаток вечера. Заниматься меренгами придётся ночью, и ему ещё сильно повезёт, если на кухне найдётся всё нужное.
Возвращаясь после очередной ходки, нагруженный чашками, полотенцами и ещё чёрт знает чем махровым, жёстким, с фиолетовыми печатями в углу, он понял, что среди встреченных в палатке лиц не было ни одного хоть отдалённо знакомого. Все знали, что соседи по дому почти никогда не попадают в одну палатку, но тут, кажется, не было даже тех, кого он мог встречать на своей улице или в ближайших супермаркетах.
Достать ключ из кармана не получалось, а класть вещи на грязноватый пол не хотелось. Аггеев вспомнил, что в дверном косяке есть сенсор, распознающий отпечаток ладони, но он ещё не знал, что, по слухам, эти сенсоры не работали с самого начала. После третьего безрезультатного хлопка кто-то прикоснулся к его плечу.
— Бросьте вы это, давайте я подержу, а вы уж ключом справитесь, — рядом стоял мужчина в неопределённо-домашней одежде серого цвета и круглых очках с тонкой проволочной оправой. Возраст мужчины тоже можно было определить с трудом — в очередях к таким, как правило, обращаются «мужчина», но иногда уже и «папаша». До обращения «дед» ему оставалось примерно лет пятнадцать.
Аггеев поблагодарил его, занёс всё внутрь и вернулся.
— Меня Виктор зовут. Я тут с утра вообще, весь день на работе был, вот устраиваюсь.
 — Антон Константинович. Вот моя дверь напротив. Вы заходите, как закончите.
 — Но у меня ещё дел…
 — Без но, без но. Я здесь не первый день, всё расскажу, что нужно, ещё и время сэкономите. А то в приложении этом воды много.
Аггеев беспомощно улыбнулся и закрыл дверь.
***
Я уже почти год здесь живу. Да какие три месяца максимум? Забудь сразу. Может, кого и возвращают, но не знаю таких. Ну может, если у кого знакомые высоко есть или знакомые знакомых. Если три месяца, то зачем бы им тогда уже третий лагерь-то строить? И это у вас ещё город не самый большой. Понятно, что палатку быстрее поставить, чем дом. Да и удобно здесь, пособие платят, если работать не можешь, как я. Не, школа моя цела осталась. Я просто не из города сам-то. Ага, из Большого Хочужа, десять километров отсюда. Ты так смотришь, будто я килОметров сказать должен был.
Смотришь-смотришь. А я так-то учителем астрономии всю жизнь. Ну как выпустился.
Смешно, ага. Это правда смешно. Но не век же под землёй будем. Может, и выберемся когда-нито.
У тебя-то утром всё рухнуло, как я понял? Ага, теперь у всех утром или под утро. У меня в полдень, я на уроке был. Из окна-то всё видел, побежали сразу. Там и дом-то небольшой был. Даже не дом, а то ли пансионат, то ли санаторий какой. И так-то он прямо в овраг пришёлся, у нас там овраг здоровый, вербой заросший весь, на дне Хочуж течёт, быстрый, дно песчаное, на перекатах голавль берёт на муху. Да, так вот весь пансионат этот в овраг-то и сложился.
А у меня дом сто метров от края, в него секция забора бетонная попала. Всмятку, конечно. Хорошо сам в школе был. Одни стены-то и остались, хоть и щитовые, слова доброго не стоят. Ну да у нас у всех щитовые, после переселения построенные. Вроде временные должны были быть, а потом — понятно.
Нет, переселение я не помню, не такой уж я старый-то. Уже здесь, внизу родился. Но тот энтузиазм застал ещё. Ща мы тут всё свернём, ща такое построим — наверху обосрутся завидовать. А потом всё как-то ык-мык, не выходит. Без солнца с полосами освещения этими оно, конечно, растёт, но не тот урожай, бледное всё, хилое. Хоть и спектр, говорят, не отличается и равномернее светит. А удобрений, ну сколько там примет, всё равно солнце нужно. Ну на жизнь хватает, а дальше что? По телевизору-то, конечно, до сих пор обгоним, наверстаем, улучшим, добьёмся, и всё в первом лице и множественном числе, как будто это они добиваться будут. Да и не смотрит уже никто телевизор этот даже у нас так-то, а у вас в городе и подавно.
Ладно, пустое. Давай ещё чайник включу. Тебе нормально чёрного на ночь? А, всё равно не спать? Ну смотри.
Так вот. Прибежали мы к оврагу, а там, конечно, месиво. Плитами речку перегородило, вода поднимается уже, деревья все переломаны. Под плитами стонут, матерятся, кто в сознании ещё. Верхние, говорят, потом писали, что мы детский санаторий разрушили, но я что-то сомневаюсь. Близко мы не подходили, конечно, но голоса там не детские были, нет, да и какие дети в ноябре в пансионате, учебный же год. И разошлись все, потому что понятно, что сейчас серые приедут. Они на такое быстро подскакивают, известное дело.
А мне куда деваться? Ну думаю за стенкой попрячусь, пережду. Они же завалы сначала разбирать будут, все знают. А темнеет рано. Часа четыре пережду, да и к вам в город подамся. У меня сестра тут-то, в лагерь не хотелось тогда совсем. Паспорт и карточка у меня с собой были, а без остального как-нибудь обойдусь. Знаю, что по статье до трёх общего режима за такое дают, но мне и в этот лагерь совсем-совсем не хотелось, говорю ж. Не люблю я на людях жить, общаги-то хватило. Вот я за стенкой скукожился, чтобы потеплее было, и сижу на корточках. А они в овраге что-то там громыхают и даже на слух понятно, что быстро у них всё получается, даже не разговаривают почти. Только шорох ритмичный и лязганье. А через полчаса, я уж пригрелся и вроде как засыпать стал, раз — стрёкот какой-то. Открываю глаза — а передо мной дрон висит и в лицо-то мне красным светит. Вот про них-то я забыл.
Так вот и взяли меня. Думали, может, посадить, но не стали, отговорился я, что сознание потерял, хорошо, глаза были закрыты. Даже бить не стали, пожалели, старый. Самих-то не разобрать — в балаклавах все, но по голосу вряд ли кто за тридцать есть, даже капитан их. Ну дальше понятно — «руки на стену, ноги шире», обыскали, да в машину засунули. Но пока в машину вели, я успел тела увидеть. Четыре шеренги по десять, пятая начата. Половина уже в мешках чёрных, половина без — кровь ещё яркая, костюмы какие-то спортивные, головы как арбуз треснувшие. Краем глаза только их видел, а хоть сейчас могу каждого описать. Ну кто без мешка, те-то понятно одинаковые все. В новостях потом как обычно — жертв нет. А я-то больше сорока сам видел. И это ещё треть где-то разобрали.