Каждый в своей темнице
— Да ну что вы? Не будет никто у своих воровать.
— Как знаешь. Нет тут своих. Свои ему ещё.
— Придумал тоже, — ворчание продолжалось уже из закрывающейся двери.
Аггеев присел на стул, выдвинул второй из-под стола и положил на
него ноги так, чтобы кроссовки свисали с другой стороны, не касаясь сиденья. Он
хотел привычным движением достать телефон, но он стоял в жилом отсеке на
зарядке. Можно было и сходить за ним, но что-то царапнуло его в предупреждении
про «всяких людей», да и пристроился он на стульях с таким домашним удобством,
что вставать не хотелось совсем. «А ещё зэков так на этапах сажают прямо на
землю, — всплыло вонючим сероводородным пузырём из болота памяти, — так бежать тяжелее, нельзя вскочить быстро». Аггеев качнул головой и оставил эту мысль.
“Хорошо, — подумал он. — Предположим, что эта женщина, имени которой ты так и не узнал, права. Это чушь, конечно, но пускай. Пускай, всё это действительно делается ради спасения. Те, кто живёт сверху, действительно скатываются в дикость, деградируют, а мы вот так их спасаем. Фигня. Не. Как мы спасаем? Кто мы? Я тут вообще при чём? Откуда они вообще взяли про дикость и что это спасает? Они же убивают и тех, кто наверху, и нас. Официально нет, но тебе ведь рассказывал учитель этот. Мало ли. Вдруг всё же официально правду говорят”.
От духовки до Аггеева дошёл сладкий запах.
“Странно. Я не добавлял ваниль, а ванилью пахнет. Всякий раз такое, а всё равно странно. Страннее только то, что соль пахнет ничем и солью одновременно. Даже когда йода в ней нет. Так, ладно, — он повернулся, как будто собираясь улечься на стуле, как приходилось ему иногда делать в междугородних автобусах. — Ладно-ладно-ладно. Полная же бессмыслица. Полная дичь. Кто вообще мог до такого додуматься? Это правильный вопрос, но потом. Надо же с этим делать что-то. А раньше тебя всё устраивало? Нет. Да. Нет, не всё. Чё ж раньше не делал? А как самого коснулось, так забегал, заметался. Чё ты сделаешь? Не знаю. Что-то. Хуё-то! Да придумаю, что-нибудь придумаю. Я же раньше не думал про это вообще с такой стороны. Решу. Допустим, это задача”.
— Допустим, это задача, — повторил он вслух, уменьшая громкость на каждом слове, будто испугавшись своего голоса, которому, как оказалось, уже не мешали сейчас шумы в палатке. — Допустим, — уже шёпотом, зафиксировав взгляд на невидимой даже ему точке в воздухе между лицом и часами на стене.
После этих слов в мыслях Аггеева возникла пустота. Она отсекла задачу, которая теперь провалилась вглубь и даст знать о себе в тот момент, когда меньше всего этого ждёшь. Фокус взгляда перескочил на часы, Аггеев одним движением сбросил ноги со стула, встал, шагнул к духовке и присел, вглядываясь в ряды меренг.
***
Один день Елены Георгиевны продолжался примерно три часа. Остальное время она спала или плавала в полубодрствовании как аквалангист в толще воды. Постоянная волнообразная боль сжимала лимфоузлы, выдавливая из них жизнь, так же, как сама Елена Георгиевна когда-то выдавливала руками молоко из сосков коровы. Теперь её руки находились в непрерывном движении как почти единственная часть тела, которой она ещё могла распоряжаться. Она боялась оставить их лежать неподвижно поверх покрывала, потому что тогда смерти будет легко войти в её тело, замершее и готовое оставаться таким бесконечно долго.
Когда стемнело, она дотянулась до кнопки торшера у изголовья и взяла с тумбочки книгу в мягкой обложке, с заломами на корешке, открыла её на случайном месте и начала читать. Буквы в словах иногда менялись местами, оставаясь при этом на своём месте; иногда осыпались вниз страницы сами слова; иногда Елена Георгиевна продолжала читать с закрытыми глазами, воображая себе прочитанное в полусне. Из одного такого полусна её поднял на поверхность щелчок выключателя в прихожей. Наташа как-то нарочито бесшумно раздевалась, мыла руки в ванной, слишком долго шла в комнату к матери.
— Соседка была, Никиты не было, — без малейшего намёка на вопросительную интонацию.
— Да, — Елена Георгиевна хотела спросить, почему так поздно и почему Наташа не верит, что её сын может зайти к матери, но слишком устала даже для этого.
Наташа уже поправляла подушку, проверяла пролежни, меняла подгузник. Всё это она делала так же быстро, с такой же экономией движений, как и днём, когда управлялась с кофемашиной. К счастью, Елене Георгиевне не приходила в голову такая аналогия, иначе бы она подумала, что Наташа относится к ней уже как к неодушевлённому предмету. К сожалению, так оно иногда и было.
— Есть будешь?
— Нет.
— Ещё что-то?
— Нет.
— Тогда зови, я пойду, — обычно на этом их вечерний диалог заканчивался, но Наташа вдруг спросила: — Устала?
Она сама не поняла, почему спросила — может быть потому что сегодня был хороший день и было много детей в кафе, а может наоборот — день был хуже обычного и сначала был этот будто только что откинувшийся с зоны, а потом ещё тот придурочный с нелепым подкатом про меренги. Хорошо хоть, что завтра оба они точно не придут.
Елена Георгиевна действительно устала. Она даже не смогла ответить, только прикрыла глаза и в очередной раз за сегодня нырнула в сон.
Наташа, верившая в абсолютное превосходство завтрака даже во время ужина, поела омлет с помидорами и прошла в свою комнату, выключая за собой свет. Квартира чёрным котом свернулась вокруг усечёного конуса жёлтого света от настольной лампы.
Белая внутренняя поверхность абажура лампы, которая переезжала вместе с Наташей начиная ещё со средней школы, была исчиркана разноцветными штрихами гелевых и шариковых авторучек. Наташа протянула руку к пластиковым скоросшивателям, стоявшим в углу стола, и выбрала синий. Она просмотрела последний лист с рисунком, положила перед собой чистый и расчертила его на пять панелей: четыре на верхних двух третях листа и одна большая на нижней.
Первую панель в верхнем левом углу она заполнила не задумываясь, будто перенося картинку из своей головы на бумагу: подвальная комната, освещённая тусклой неприкрытой лампочкой, которая не могла разогнать жирные, очевидно скрывающие паутину, тени в углах; узкое окно, скорее даже бойница, под самым потолком; стены, отвалившаяся штукатурка на которых показывала кладку из необработанного камня с острыми гранями; два ряда словно процарапанных ногтями черт, каждые четыре вертикальных по диагонали пересекает пятая; в дальнем левом углу стоит накрытое липкой даже на вид тряпкой ведро; на сетке кровати в центре комнаты лежит ребёнок: на нём спортивный костюм, руки и ноги притянуты к спинкам кровати пластиковыми стяжками, на голове мешок; рядом с кроватью резиновые сапоги, белый парус яхты на них кажется единственным светлым местом в комнате.
Вторая панель пошла немного медленнее: мы смотрим сзади на троих человек в тёмной одежде, присевших за живой изгородью; колючие ветки кустов ежевики, переплетаясь, образуют буквы неизвестного алфавита, которые складываются в слово, значение этого слова неизвестно, но, очевидно, ужасно; сразу за кустами невидимый ров, судя по тому, как нарисован дальний берег, его ширина метров шесть, если, конечно, все три сидящие фигуры — взрослые; за рвом стена замка, в подвальном зарешеченном окне которого горит свет.
Перед третьей панелью Наташа задумывается и меняет чёрную ручку на багрово-ржавую. Покрытая извивающимися, как черви, волосами толстопалая рука открывает дверь, сбитую из плотно подогнанных друг к другу тяжёлых досок; в звездообразном баббле протяжный «КРА-А-А-А-А-АК».