Измена. Попаданка в законе 2 (СИ)

Хуже всего то, что я совсем знаю законов на эту тему. Не дошла я до них в самостоятельном изучении, и сознательно не искала, а надо было. И ведь не попросишь сейчас этот бигль принести сюда. Не в той я роли здесь, мне просто откажут.
“Думай, Лариса, думай”.
Таким образом Джеральд Харлоу со всей силой ударяет по очевидному — по разнице в именах. Потому что сознательное сокрытие имени, как он утверждает, в Вольтерре тоже считается преступлением.
  
Быстро пытаюсь сообразить, не впадая, в панику, что я могу в этой ситуации сделать. Только одно подходит — достоверное объяснение. Что сокрытия не было, а было только вынужденное обстоятельство, например, потеря памяти.
Я же после утопления меня на озере долго не могла в себя прийти. Было это? Было. И здесь, наверное, не зря присутствуют лекари, которые знакомы со мной, смогут это подтвердить.
— Ваша честь, позвольте сказать, — берет слово мой защитник, — думаю, что нужно выслушать свидетелей, которые смогут прояснить ситуацию, что никакого сознательного и злонамеренного сокрытия не было. Моя доверительница попала в трудную жизненную ситуацию, в связи с чем у нее возникли проблемы со здоровьем.
Какой же он молодец, понимаю я. Сильный законник — это что-то запредельное для этого мира. Он уже предусмотрел эту ситуацию, видимо, готовился к судебному бою. И сознательно привел лекарей как свидетелей. Мне надо только не помешать ему в этой тщательно спланированной игре.
Маркус молодчина, что пригласил его для защиты. Я невольно понимаю, что хвалю Маркуса Эшбори.
— Бабника и предателя, — ехидно подсказывает сознание.
— И эти свидетели приглашены, они в зале? — спрашивает судья Хитроу. — Потому что если их нет сейчас здесь, вы не сможете их заявить, откладывать дело на королевском суде не принято, все здесь и сейчас.
Так я узнаю о новых ограничениях. В частности, для королевского суда. Откладывать судебные заседания здесь не принято. А жаль, это всегда даёт дополнительное время, иногда очень нужное для подготовки процесса.
О, сколько раз я лихо откладывала судебные заседания в нашем мире, по причине болезни или официальных отъездов подзащитных. Успевая подготовить за это время нужные доказательства, сделать необходимые экспертизы, найти старые документы или новых свидетелей.
— Нам нет нужды откладывать, — заявляет мой защитник Барт Верес, — все наши свидетели здесь, в зале. Мы не задержим процесс длинными речами.
Вроде бы и не было прямого выпада в адрес обвиняющей стороны.
Но король чуть улыбнулся, Маркус чуть расслабился, а вот генерал Джеральд Харлоу, исполняющий на этом суде роль обвинителя, ощутимо поморщился, как от съеденного лимона. И четверо драконов, сидящих на скамье за ним, выразительно переглянулись между собой.
Их не представляли на суде, но я понимаю, что они, эти убеленные сединами взрослые боевые драконы — его помощники, его боевая гвардия. Видимо, сотрудники его управления по борьбе с попаданцами. Особый отдел, попаданцев не упустят.
"Лучше бы здесь границу защищали".
Это с ними Маркс спорил тогда у входа в палатку, не хотел пускать их ко мне. Это двое из них забирали меня, больную и беременную, прямо из постели в палатке Маркуса. И никаких сомнений у них в отношении меня не было.
В общем, это борцы с инакомыслящими, опасными врагами короны. К которым они меня отнесли, ни секунды не сомневаюсь. Жесткие солдафоны.
— Это хорошо, что свидетели здесь, и процесс не затянется, — говорит снова Харлоу, — но по процедуре судебного заседания сначала обвиняемая должна нам пояснить, почему она по приезду на границу назвалась другим именем.
“Интересно, а использование фамилии матери является преступлением или нет? Или смотря как это объяснить...”
— Вам слово, — говорит, повернувшись ко мне, судья Тор Хитроу.
Он явно не понимает, как ко мне обращаться в меняющихся условиях. Ларисса Вэлби, под чьим именем он меня знал, оказалась Ларой Эшбори. Слово “обвиняемая”, похоже, ему лично произносить не очень хочется. Еще бы, раз сам король заявил, что знает меня. Понимаю его.
Впервые на суде мне приходится быть не в роли защитника, а в роли подсудимого.
— Ваша честь, — говорю я, — позвольте мне все объяснить. Я по родителям Лара Артонс, меня с детства часто звали Ларикой. В восемнадцать лет я узнала, что у меня появилась метка истинности лорда-дракона Маркуса Эшбори. Могу при необходимости продемонстрировать эту метку, она у меня на правом плече. Как доказательство, что я не попаданка.
Подумав, добавляю:
— Не всему залу, конечно, но могу продемонстрировать метку женщинам, лекарям и судье.
Я могла бы продемонстрировать и всему залу, если бы была прежней Ларисой Антоновной Вербиной. Жесткой и настырной на судах, от которой судьи вздрагивали. Здесь так нельзя, потому что я здесь и сейчас — нежная и воспитанная Лара Эшбори. И только это меня может спасти, имя истинной лорда-дракона Эшбори.
— Не надо, — глухо говорит Маркус, — я видел эту метку. И, как супруг, подтверждаю, что она настоящая, не менялась и всегда была на плече моей жены, с момента появления.
— Но попаданец может захватить тело с меткой и оставить ее себе, — с ходу легко возражает Джеральд, и затем усиливает напор, — и вы, лорд Эшбори, сами могли быть обмануты попаданкой. Вы сами являетесь жертвой сознательного обмана попаданца из другого мира, я так считаю.
"Да что же ты, Джеральд, такой умный и догадливый, и бьешь моего дракона прямо в лоб!"
В моем выступлении завязалась дискуссия, которая сбивает меня с мыслей. Это не порядок, они не должны именно сейчас выступать, но судья их не останавливает. Типа, кто он такой, чтобы вмешиваться в битву высших драконов государства, пусть даже словесную?
С одной стороны — брат короля, генерал, руководитель специального управления по борьбе с инакомыслящими. Не дай, Боги, ему пересечь дорогу. С другой — друг короля, землевладелец пятой части государства, боевой дракон, руководитель защиты южных границ.
— Каждый, кто женат, узнает свою супругу по сотне черт и деталей. И это понятно всем женатым! — жестко и с выпадом говорит Маркус.
Он что, намекает, что генерал, этот взрослый и жёсткий дракон, до сих пор не женат? А почему? И вообще у меня ощущение, что у них в прошлом был какой-то личный конфликт. Может быть они за одной девушкой ухаживали?
— Это смотря какие детали, — ощутимо зло парирует Джеральд Харлоу. — Многие мужчины даже не замечают изменения прически у своих жен.
“Он откуда это знает, если не был женат ? Или анекдоты из нашего мира откуда-то знает? Что женщина противогаз может натянуть, а муж, потерявший к ней интерес, может и не заметить, типа прическу сменила”.
Эти мысли проходят у меня где-то по краю сознания, потому что в обсуждение опять взрывается Маркус, который уже рычит практически:
— Это не каждому дано понять! Но каждый муж знает свою женщину. Это в первую очередь запах твоей женщины, каждый изгиб тела, улыбка, взгляд! Неужели кто-то думает, что можно перепутать свою истинную и попаданку?
Запахи, изгибы… О, это совсем личное уже.
— Эээ…, — пытается вмешаться судья, — вообще-то у нас идет опрос обвиняемой.
— Да пусть поговорят, в споре рождается истина, — задумчиво говорит король.
Прямо как в нашем мире, слово в слово. "В споре рждается истина". Но он то откуда эту фразу знает?
И именно в этот момент я четко понимаю, что Маркус не просто догадывается, а четко знает, что я — попаданка. И прикрывает меня перед всеми. По сути, он сознательно утверждает своим выступлением, что не видит никакой разницы между мной и прежней Ларикой, ни по "изгибам тела", ни по взгляду, ни по улыбке.
  
Но ведь это не так! У меня совершенно точно иной взгляд и иная улыбка, чем у Ларики. Я это в зеркале каждый раз вижу.
Про “изгибы тела” судить не берусь, но мы с Маркусом не были физически близки, никак, ни разу. Это у Ларики с ним были постельные страсти, а мне досталась только беременность, да несколько поцелуев от Тимми. Черт, даже обидно…