Расписание моей судьбы (СИ)

— Нет! Нет… Я… Я должна сама. Я должна… Дьявол! Где портрет Иветты Ронув-л’Убо?
Превращать в носителя чужого облика саму себя оказалось делом куда более сложным, чем накладывать личину на другого человека, но зеркало показало: все получилось. Ноэль поправила чуть более светлые, чем у нее самой, волосы, взглянула на замершую с разинутым ртом Летицию и решительно направилась в сторону лестницы. Ей повезло — служащий за конторкой как раз выдавал ключи какому-то подгулявшему джентльмену и его не менее пьяной спутнице, так что покинуть отель удалось не привлекая к себе внимание. На улице тоже было пустынно. Ноэль пропустила чей-то паромобиль, чудом увернувшись от фонтана брызг из-под попавшего в лужу колеса, бегом, придерживая юбку, пересекла проезжую часть и свернула в проулок, чтобы попасть к двери черного хода. Она была предсказуемо не заперта, ведь в рамках не раз обговоренного плана именно через нее в дом и должен был проникнуть Маклахлан.
  
Путь в спальню нашелся легко — по звуку. Ронув-л’Убо сыпал проклятиями, выл диким зверем, а после вдруг принимался торжествующе хохотать. Было страшно. По-настоящему. Так страшно, как, пожалуй, не было никогда в жизни. Даже во время схватки с Аароном Соммерет-л’Иго ничего такого Ноэль не испытывала. Там была ярость, решимость сделать все, чтобы не позволить этому алчному негодяю добраться до дочерей, пожалуй, отчаяние, но точно не ужас. А теперь, услышав звуки, которые издавал разъяренный Ронув-л’Убо, Ноэль испытала что-то до крайности близкое к панике. Этот уже немолодой магик был совершенно точно опасен! Для общества, для себя самого и, главное, для пойманного им в силки магии Шоэна Маклахлана.
Мысли о нем — совершенно беспомощном перед направленным влиянием дара — заставили собраться и затолкать страх на задворки сознания. «Я сильная, я магичка, я должна, и я смогу!» — сказала сама себе Ноэль и, взявшись за ручку двери, на секунду зажмурилась. В смятенном сознании всплыли строки молитвы. Сбиваясь, забывая редко использовавшиеся слова, но восполняя пробелы силой эмоций, Ноэль отправила свою мольбу о помощи в небеса так, словно была моряком, отстучавшим в молчаливый радиоэфир три точки, три тире и еще три точки перед тем, как прыгнуть за борт тонущего корабля. Помолилась, а после шагнула в спальню и прошептала, стараясь не выдать себя голосом, изменить который под голос Иветты Ронув-л'Убо не представлялось возможным:
— Здравствуй, отец.
  
Глава 46
 
— Я же велел вам сидеть и никуда не высовываться, — часом спустя бушевал спасенный, но все еще толком не пришедший в себя Маклахлан. — Велел же!
Ноэль молчала, тоже пребывая под впечатлением от того, что довелось испытать.
— Зато мы добились результата! — не сдавалась Летиция. — И пусть кто-нибудь теперь посмеет сказать, что Киран хоть в чем-то виновен!
— Сначала следует убедиться, что мои предположения верны и Ронув-л’Убо не наврал! И смею напомнить: для этого придется перекопать половину его сада. А прежде получить на это официальное разрешение у властей!
Ноэль зажала уши. Слушать препирательства этих двоих, которые, кажется, получали от них какое-то свое, особенное удовольствие, сейчас было совершенно невозможно. Просто потому, что мысли были совсем о другом. Ноэль всю жизнь ненавидела своего отца. За его пьянство, за дурной нрав, за то, что он слишком строго, слишком жестко относился к дочери. Даже просто за то, что он выгорел! У остальных-то мальчишек и девчонок, а потом и подростков — учеников уже не начальной школы, но студиозусов, с которыми Ноэль неизменно сталкивалась во время занятий в Академии, отцы были настоящими, действующими, а не бывшими магиками! И только Роберт Шанталь-л’Ати мог похвастать разве что быстро забытым в обществе статусом героя, пожертвовавшего собой, спасая других. Да Ноэль его ненавидела! Ненавидела, с детской глупостью, а после с юношеским максимализмом замечая в поступках отца лишь плохое, но не желая видеть хорошее (например, как яростно тот отстаивал дочь перед лицом чиновников из Департамента магического контроля, когда вскрылись особенности дара Ноэль, а главное, его мощь). И вот теперь…
Правду говорят, что все познается в сравнении! Да, Роберт Шанталь-л’Ати мог бы больше любить своего ребенка, а Хьюго Ронув-л'Убо оказался куда более щедрым на чувства. Но избави бог от той извращенной любви, которой тот пылал к Иветте! Инцест! Развратные действия взрослого по отношению к ребенку всегда ужасны, но когда речь идет об отце и дочери — это и вовсе черное, запредельное зло! Неудивительно, что Киран, его нормальность, его мягкая, добрая сила, его надежность в какой-то момент показались Иветте спасением. Неудивительно, что она готова была на все, чтобы отстоять право любить и быть им любимой! Даже на то, чтобы пожертвовать самым ценным для любого магика — своим даром! Лишь бы избавиться от отца, лишь бы уйти из его дома, из-под его контроля и из его спальни, происходящее в которой Хьюго Ронув-л'Убо упорно называл «родительской любовью»…
— Ненавижу тебя! — почти прошипела Ноэль, когда поняла, о чем тот толкует, кажется, ничуть не удивившись появлению давно погибшей дочери.
Сказала и тут же получила хлесткую пощечину.
— Не смей так разговаривать с отцом! Скверная девчонка! Придется тебя наказать. Чтобы знала, чтобы помнила, как надо выражать свое почтение. Что делать, чтобы быть послушной.
Слово ударило куда сильнее, чем рука, напомнив Аарона и все, связанное с ним.
— Я больше тебе не подвластна! И теперь мы вместе! — Ноэль обняла по-прежнему стоявшего посреди комнаты Маклахлана, попутно пытаясь понять, прощупать магически, что именно произошло с ним и как избавиться от этой дряни.
— Он мертв, мертв, наконец-то мертв! — взвыл Ронув-л’Убо. — Я сделал все, чтобы добиться этого. Все! Все эти девки… Все эти крикливые, капризные девки, так похожие на тебя, девочка моя…
— Ты убил их! — не сдержав эмоций, выкрикнула Ноэль и лишь стиснула зубы, когда безумец в ответ заулыбался, отрицательно качая указательным пальцем у себя перед лицом:
— Не-ет! Их убил этот твой Киран! Каждую из них! Одну за другой! А остальное травой поросло, забыто! Травой! Травой…
И тут Ронув-л’Убо вдруг забормотал себе под нос имена. Он хихикал, повторял их, загибая пальцы, и вновь хихикал. И это было так дико и так страшно, что с трудом удавалось сдерживать себя от позорного бегства.
— Ты убил их! — в отчаянии повторила Ноэль. — Ты, а не он!
— Он, он! Всех! Первой Луизу, второй Полетту, третьей Мишель, четвертой…
Ронув-л’Убо опять бормотал, перечисляя имена погибших девушек и уверяя, что все это поросло травой. Бормотал и вновь загибал узловатые пальцы с ухоженными ногтями. Бормотал, улыбаясь и будто бы даже причмокивая. Это было ужасно, но на признание никак не тянуло. Никак! Вот если бы чертовы газетчики, воспользовавшись утечкой информации из ведомства Шоэна Маклахлана, не обнародовали на весь мир имена жертв, они в устах Ронува-л'Убо стали бы стопроцентным, неоспоримым, каменно прочным доказательством его вины. Но это было сделано, и теперь любой адвокат докажет, что его подзащитный просто следил за публикациями в прессе. Любой! Хоть первый в лиге, хоть самый никудышный, последний.