You

Принявшись было смотреть видик на диване (Жерар Депардье в роли Сирано скачет с тирадами по сцене), я почти без чувств проваливаюсь в глубокий сон, где передо мной встаёт огромная стена конфет — лакричные леденцы в сахарной оболочке: белые, розовые, чёрные. Обычный протокол мужского переноса. Три вида дятлов водятся в этих деревьях. Не атмосфера, а бульон.
Старое городское кладбище после захода солнца, с совсем разросшейся травой, освещаемой одними фонарями с автостоянки у соседней церкви. Тарелка черничного замороженного йогурта. Крупная язва у меня на нёбе. Знойное небо.
  
Песочные часы, застывшие на фоне экрана. Первый ракоходный высвист кардинальчика на тополе. Внедрение модернизированных магистральных линий уровня Т3 — поди-ка отсканируй! Попробуй разграничь в мальчишеском сознании силу тяжести, магнетизм и действие простого вакуума. Девчоночка, съезжающая на роликах по самой крутой горке на свете.
Иконка, обозначающая лирику (крылатый гроб). По стволу дерева прохаживается дятел. Пестрины света на большом листе. Белка бурчит.
  
XXXI
 
Утренняя газета шмякается об землю и летит дальше, кувыркаясь по двору. На заре — гам птиц, с воцареньем дня — стихают.
Постепенно начинает складываться узор — сегодня это череда концентрических кругов, — но узор всегда не более чем миттельшпиль, переход от знания начала к пониманию конца, и вскоре квадратики сходят на нет и лужайка пострижена.
Гам сверчков — как океан и столь же неизменен, но обычным блуждающим глазом их не приметишь, оттого-то меня так ошарашивает, когда один вдруг приземляется прямо сюда мне на страницу — маленький нечеловеческий разум — и тут же улепётывает дальше по своим делам.
Вечерний свет между деревьями, головы запрокину ты, шеи вытянуты в попытке увидеть то, что в вышине над сосновым и тополиным пологом стрекочет, как биплан.
Живая птичка в коллаже. Шаг автодозвона. Сам себя аттестовывающий по-миналоевски полного погруженья фанатиком. В темноте каркает ворона. Воздействие серийного номера на возможность получения компенсационных выплат по гарантии на изготовление.
Утреннее опорожнение: вытянутый виток — только что не массивный канат — свёрнут в спираль на дне чаши.
А ваши продавцы чем пользуются? Во сне все конторы, в которых я когда-либо работал, сливаются в одну, высотка в беднеющем центре никогда не существовавшего кирпичного городка, квартира в семь-восемь уровней, навроде древесного домика для взрослых горожан, а мне в аэропорт пора, и я лихорадочно пытаюсь вспомнить, куда девал одежду с чемоданами. Первый раскат грома перед появлением туч.
  
XXXII
 
Малейший взгляд на невыносимый блеск был бы фатален, клубящийся столб человеческого праха, сам город пропал, всегда теперь будет определяться этой утратой, этим фактом. Функция восстановления включена. Через девятнадцать лет один паренёк попадает на демонстрацию. Не лаось меня.
Виляя по холму, вдоль лесозащитной полосы, частная автодорога приводит к стройке новых жилых комплексов (модели три: «Аделаида», «Бристоль», «Чосер»), через месиво — к каркасу из досок и гипсокартона, кедровой дранке, шестидесяти пяти вариантам облицовки шкафчиков (глядя в чулан и выше сквозь чердак, можно увидеть небо). Краснохвостый сарыч нижет воздух.
Вот отчего кролики скачут. Я закрываю глаза, и сон (с мультяшным самураем) продолжается. Пить чай — жечь губ: дать стыть. Царь-слон и мышка, оба тряпичные, одного размера. Бумага подана, сэр, — и старичок матричный принтер приосанивается и здоровеет на глазах.
Телесная поэтика была бы предприятием позаманчивее. Этот абзац называется «Сицилианская защита». Во сне поэтические чтения лишь предлог к тому, чтобы устроить вечеринку, вечеринка — предлог заняться совращением.
Грозы на радаре отражены зелёным цветом. С дверного косяка на ремешке свисает чемодан — этакое чучелко. Беспрестанное бурчание сверчков. Миг, когда двигатель проворачивается. Когда в коридоре он ей говорит: «А вы натурщица небось?» — её реакция кардинально меняется, взамен расплывчатой игривости — тон, в равной мере сложенный из ужаса и гнева: «Да кто вам сказал? С чего вы взяли!»
Хим. лит-pa vs фем. лит-pa. Крутя каналы в AM-диапазоне к западу от Далласа. Поэтика открытого микрофона: категория пишущих-но-не-читающих. Занавески развеваются, хотя окно закрыто. Каждые полчаса весь мир тебе по дарю. Впоследствии это превратится в рукописный текст а затем и в печатный. Что-то мелькает на вообще-то пустующей полянке. Тут другие звери гибнут на дорогах.
Будучи подвешена за ноги вниз головой, индейка обычно выкручивает шею, чтобы голова оставалась в неперевёрнутом положении. С придорожных лотков торгуют вывесками со старых автозаправок и снятыми с эксплуатации бензоколонками, которые бы идеально смотрелись на стенке питейного заведения или сувенирной лавки. Направляющиеся на юг одинокие автомобилисты, трасса I-35, Форт-Уэрт проносится в зеркале заднего вида размытым пятном. С дерева свисает кормушка.
  
XXXIII
 
Проезжая по Маунт-Кармел, где в на сарай смахивающей церквушке до сих пор собираются давидяне, и дальше в городок торговых комплексов без намёка на центр, в офис Kinko’s с кондиционированием и на удивление полным ассортиментом услуг — даже с залом для видеоконференцсвязи, — всё чтоб забрать коробки флаеров, которые предстоит развезти по домам.
На рассвете эта огромная автостоянка (которая на самом деле представляет собой три больших парковки: одна гостиничная, одна при торговом центре и ещё одна у башни восточно-мемфисского филиала банкаишоп Planters) начинает заполняться. Час езды до Оксфорда, штат Миссисипи, а можно просто реку переехать, и ты уже в Арканзасе. Если восток — там, то я, видимо, лицом на юг сижу (определяю по тому, в какую сторону ложится тень).
Во сне техника работает следующим образом. Синева бассейна есть эффект кафеля, а не цвет. Фамильярное обращение официантки — насмешка над камерной атмосферой. Одинокая бензоколоночка перед магазином уже не фурычит, но стоит там в роли вывески. Каждая вторая машина — грузовик. Клеть с запчастями на деле раскинулась где-то на 140 квадратных метров, и добра там будет на 12 000 000 долларов до амортизации. Всего полтора метра ростом — идеальная копия Элвиса.
Доктор и миссис Пухлая Подушка. Где раньше зуб был — теперь просто неровная впадина. Ночью пещеристые свойства центрального вокзала становится явными: вну-тристанционные лавочки одна за другой закрываются, стулья в ресторанном дворике ставятся вверх ногами на круглые металлические столики (вспоминая это сейчас, понимаю, что странным было полнейшее отсутствие там бездомных). Вынесенные нами уроки были совсем не тем, что предполагалось нам преподать.
Алеть агнём бы — восставай из ада. Мелькнув, метнётся: последний светлячок июньский. Разбух пакетик чая. Одно имею чадо. Упостась, ужица: стихам развязка бли-жится?
Факелы для Slacker’oB, крекеры для хакеров. Ночь сосёт луч фонаря, пока тот почти не перестаёт отбрасывать от предметов тени. Сверчки с цикадами — стеной, огромной, — точно у водопада живёшь. Куст озаряют кардинал с щеглом.
Свет на чердаке. Окно в девять секций. Кусочек хлеба из пластмассы для кукольной игуаны. Не надо грызть резиновую уточку. Потолок перевёрнутой буквой V. Сквозь тюль сочащееся солнце. На дворе — утки и кардинальчики, и ещё где-то поодаль — гусь, ворона. Лес оживает с дуновеньем ветра, еле ощутимым.
    
XXXIV
 
Резкое утро: по тополиному стволу скачет поползень. Субботний вечер в захолустном травмпункте: по приёмному покою от нечего делать слоняются медбратья, парамедики, санитары и сиделки. В круглосуточном супермаркете мы проходим на экспресс-кассу, набрав кучу товаров: другие не работают.
Индивидуальный рынок. Рынок удивительный. На реаниматологах форма синяя, а не голубая, как на санитарах. (Тридцать лет назад, день в день — смерть Джека Спайсера. Тридцать лет назад, день в день — смерть моего отца.) На стене в столовой — молчащий радиоприёмник. Снаружи, у кирпичного фасада, курит хирург.