You

Банан гавайский. Этот потерянный взгляд любого, кто в больнице оказался не по работе. Представь себе Олсона своим «приятелем». Предметы в тексте кажутся ближе, чем на самом деле. Каждый абзац сам себе диалоговое окно, каждое слово. Книга как подпольный кружок. Какой диспетчер, Listserv или Majordomo?
Песня поезда, мягко едущего по лесу. Вылитый в чашу для ингалятора флакон сульфата альбутерола. Третий слой звука, столь же упорный, непрерывный: сверчки с цикадами. Набатный колокол разражается громким сигналом тревоги. По радио одни помехи (приёмник раз за разом пробегает весь диапазон, пока не останавливается наконец на слабом и невнятном сигнале). В Техасе — «yes!»: просодия баптистского откровения.
  
Измождение пуще смысла, не поддающееся лечению сном. Когда он подходит к трубе, чтобы остановить протечку, она взрывается. Карета неотложки (лимонножёлтая) продирается сквозь адский трафик на Рафи. Раскинувшийся по сторонам пейзаж в отсутствие холмов или гор. Позапускаем?
Играет хор сверчков. Взлетает рёв ракет. Подведите препарат для размягчения стопы. Спустя час после судороги узел в икре не рассосался — так и мучит. Учить люд: тычьтесь.
Стою и смотрю на своих спящих детей, пока в комнате не наступает такая тишина, что слышно, как мальчишки дышат. По свету за окном прикидываю, что времени должно быть около половины седьмого (на самом деле — 6:43). Поднявшись на чердак, я выключаю свет на лестнице, чтобы ничто мне не мешало. Жара наконец спала (окна впервые за полтора месяца закрыты). Что теперь?
  
XXXV
 
Позвоночник, понятый как сцепка звеньев либо фрагменты мозаики. Аппарат кисти, рычаги ступни. Потихоньку, всё глубже и глубже я ввинчиваюсь в тебя языком, ты выгибаешься, вздрагиваешь, стискиваешь мне голову бёдрами, пока наконец не отдаёшься стону. Идти по темноте в очках.
Старый пень, каша в голове. В мягких гостиничных креслах на самом деле сидеть всегда неудобно. Абрикосовый аромат у шампуня. Поставки от производителя. Люди в аэропортах часто выглядят растрёпанными, растерянными, нервными, суетливыми, отчего у некоторых женщин спадает защитный покров и обнажается скрытая прежде крайне эротичная сущность — человеческое животное как таковое.
Обмен дискет на высоте 9000 метров. Пройдёт двадцать лет (что уже меньше, чем прошло до этого предложения со времён Бушевой агитки «Вращающаяся дверь») — и вычислительная мощность отдельно взятого чипа будет равна… Меж Роли с Даремом идут Кэри и Морисвиль. Отличите карлика от коротышки. Если заговорить с ребёнком на языке жестов, ему приходится учиться читать (глаза загораются от знакомых знаков, и, расплывшись в улыбке, он бежит к мамочке на ручки).
Для нашей стратегии вывода товара на рынок требуется минимальное количество согласований. У меня схема есть этого дела. Отличите выпуск новой версии от простого исправления ошибок. Оседлав кончик его пера, Бетти Буп зовёт своего создателя «дядей Максом». Садясь на кончик моего пера, ты просишь: «Понежнее, ладно?»
Идя поздним вечером по парковке для начальства торгового центра (за кустами — уже шоссе) — небо над головой ясное, но безлунное, на стоянке остаётся всего пять машин (две принадлежат охране, сколько ещё — техперсоналу?) — я гляжу, как тень моя съёживается, а затем растягивается, пока я прохожу под одиноким фонарём, не обращая внимания на полосы и разметку, которые днём бы заполнили всё это пространство сотнями автомобилей.
«Классика» панк-треша теперь и на онлайн-канале FM-радио с «лёгкой ретромузыкой»: «So I got into camouflage». Спускаюсь по кампусу в противоположную от океана сторону (небо в крапинах дельтапланов). Здесь, чай, никто не опасается, что, случись землетрясение, автострады сложатся, как карточный домик. По полю битвы пролетает воздушный змей. Кончая, я крепко сжимаю твою голову обеими руками. Рефреном: «Ввиду технических неполадок в системе желающие подключиться к своему аккаунту на „Нет-Крузере“ могут столкнуться с ошибками при вводе имени пользователя и пароля».
Первым делом новости. Тени одних листьев скачут по другим (солнце просачивается сквозь листву до самой коры). Очерк в газетёнке. Папарацци снимают стрии на бёдрах у леди Ди. Окно осуществляет монтаж двора. Сероватая самка кардинала с ярким жёлтым клювиком.
  
XXXVI
 
На столе у него «Псалтирь и Новый Завет», на корейском, все строчки в книге аккуратно выделены маркерами разных цветов. Длинная комната (потолок скошен), по окну с того и с другого конца, так что в пронизывающий помещение свет, кажется, молено погрузить руку, как в жидкость.
Смысл медицины. Трое мальчишек ловят рыбу у небольшой плотины, ровно под знаком, предупреждающим о загрязнении воды. У самых корней волос в череп входит синяя нить, накрепко стягивая красную рану.
Забытье пробуждения. Солнце сквозь тюль, застрявшее в его паутине. Эротика зубной нити, аэробика. Что-то похрустывает ветками в лесу. Сойка и эхо её.
«Джесси… занял… моё… место», — нажимая на каждое слово, чтобы подчеркнуть возмущение. Бортик бассейна перед рассветом; воробьиные ватаги находят что поклевать в проезде. Городская водокачка — гигантский бледный сине-зелёный леденец по соседству с домами этими.
Статьи наводят фокус. Над неподвижной водой парят стрекозы — великолепные, златые, державные дирижабли в поисках непутёвого комарика. Пенсионеры прибрежного городка собираются под тенистыми деревьями в парке. В костёле молча сидят бок о бок двое мужчин, по всей очевидности братья, обоим за восемьдесят, а впереди в одном из приделов собираются женщины перед красным столом с зажжёнными свечами.
Спя в серединке. Во сне здание и задание сливаются в одно: огромный опустевший квартал (заброшенный склад? жилой массив?) — поэтому я с удивлением обнаруживаю, что дверь эта на верхнем этаже ведёт на улицу.
По топи бродят выпи. На этом вытянутом плоском побережье маяк — единственный сколь-нибудь чёткий объект. Синенькие цветочки посреди всей этой зелени. Болото лебедей. Присевший на корточки мальчик скармливает стебли травы благодарному кролику.
  
XXXVII
 
Когда высоко отбитый фолбол идёт вниз над толпой, к небу взлетают руки, перчатки, жилами, лапами взбрасываются кверху тела — своеобразной пародией на знаменитую сцену на острове Иводзима, — другие же гримасничают и поёживаются внизу, по мере того как во все стороны летит попкорн, пиво и газировка, — эффект совершенно скульптурный (по меньшей мере у половины участников, кажется, даже глаза зажмурены), феномен, повторяющийся снова и снова в уже меньших и не столь истеричных масштабах, когда мяч перескакивает без помех по трибунам от секции к секции, пока какому-то мальчишке не удаётся словить его, придавив к груди голубой исполинской перчаткой.
Виндсёрферы на островном озерце пытаются устоять на доске. На удалении от города — ровно в той точке, где пригород едва отличим от сельской местности (ещё поколение, и это пройдёт). Циклопические дома на миниатюрных участках (из тех, где «заоблачные потолки в прихожей»), большая ценность в наши дни.
На коврике разлитый флакон глиттера. Человек, умевший считывать данные по тону потрескивания помех, с которыми они бегут по проводам. Свет достигает поверхности не просто с опозданием, но приглушённым (процеженным сквозь марлю облаков — тонкую и оттого не видимую глазу).
Рёв сверчков стихает (светлячков несколько месяцев как не видать). Новый звук — ветра сквозь деревья, листва-то уж ломка. На парковке при торговом центре народ стоит уставился на что-то: антология частей тела (нормального телосложения не существует). Когда мы проезжаем сквозь тоннель, помехи целиком перекрывают радиосигнал.
  
От эйфории до бессонницы (продолжение сновидения). Так вытесненная из общественного поля зрения нищета сводится к теме дискуссии на радиопередаче (в торговом центре — мужчина с поздней дискинезией). Размётаны части тела покойного Мистера Картофеля.