Дикие сердца

Она предлагает мне сочувствующую улыбку.
– Это было бы неправильно, Молли. Мне жаль. Мы делаем так, как хотел ваш отец, или не делаем вообще. У меня связаны руки.
Мои мысли путаются. Я прижимаю кончики пальцев ко лбу и закрываю глаза, стараясь не поддаваться панике. Я не могу понять, что двигало моим отцом, когда составлял завещание. Я не была в Хартсвилле двадцать лет. Зачем он вернул меня сейчас? Зачем сделал меня главным владельцем ранчо Лаки? Почему меня это волнует? Почему, черт возьми, меня это волнует?
  
Я не знаю. Но мое сердце болит так невыносимо, будто бы его пропустили через шредер.
– Поскольку жизнь на ранчо, – Гуди откашливается, – явно не ваша страсть, Молли, я предлагаю вам как можно скорее устроиться здесь, в Хартсвилле. Чем раньше начнется отсчет, тем быстрее вы начнете получать выплаты и тем быстрее сможете вернуться в Даллас.
– Она не продержится и недели, – бормочет Кэш.
– Вы не продержитесь и минуты, если будете продолжать меня оскорблять. – Я открываю глаза и злобно смотрю на него. – Не знаю, что отец нашел в вас, но очевидно, что он плохо разбирался в людях. Серьезно, уходите.
– Я никуда не уйду, пока не буду уверен, что ранчо Лаки попадет в надежные руки.
Гуди встает.
– Может, сделаем перерыв?
Я закрываю ручку колпачком и бросаю ее вместе с ежедневником в сумку.
– Мои дела здесь окончены. Гуди, вам позвонят мои адвокаты.
– Смотри, чтоб дверь по заднице не хлопнула, когда будешь уходить, – слышу я голос Кэша, когда выхожу из конференц-зала.
– Подождите, Молли… мисс Лак… – Зак встает из-за своего стола, но я проношусь мимо него наружу, в ужасную послеполуденную жару.
Я позволяю себе расплакаться, только когда оказываюсь в безопасности своего автомобиля. Хватаю телефон и набираю номер мамы, гудки едва слышны из-за шума кондиционера.
– Молли! – Ее знакомый голос немного успокаивает мое бешеное сердцебиение. – Как ты, дорогая? Как все прошло?
Я падаю на руль, пряча лицо в ладонях. Всхлипывая, говорю:
– Не очень хорошо.
 
2
 
Кэш
 
Полный бардак
 
Пульс стучит, я смотрю на пустой дверной проем. Меня охватывает тревога.
Что, черт возьми, только что произошло? И почему я все еще чувствую запах духов городской девчонки, хотя ее уже тут нет?
– То есть ты серьезно. – Я поворачиваюсь к Гуди. – Гаррет оставил ранчо ей.
Гуди кивает, складывая папку.
– Да, так сказано в завещании.
– Тогда мы в полной заднице.
– Не факт.
– Факт. Если бы он оставил ранчо мне… – Мой голос дрожит. Я отворачиваюсь, ударяя кулаком по столу. – Я бы позаботился о нем. О людях. О земле. О животных. А теперь, когда она всем руководит, все пойдет прахом.
– Не факт, – повторяет Гуди. Она открывает зип-пакет на столе рядом с папкой.
– На ней были розовые ковбойские сапоги, Гуди. – Я морщусь. – Блестящие. Новые.
– Будь что будет, дай всему проясниться, и тогда посмотрим. Мы должны уважать волю Гаррета.
Я отталкиваюсь от стола и хватаю свою шляпу.
– Я уважаю Гаррета больше, чем кого-либо. Поэтому я не позволю этому случиться.
– Он оставил тебе кое-что.
– Что?
Она достает из пакета ключ.
– Сейф. Он здесь, в «Лоунстар». – Банк «Лоунстар» – единственный банк, у которого есть филиал в Хартсвилле.
Глядя на ключ, я чувствую, как моя грудь сжимается. Что, черт возьми, курил Гаррет, когда писал это завещание?
– Есть идеи, что там внутри? В сейфе? – спрашиваю я.
Гуди качает головой.
– Единственное, что он мне сказал, – там нечто очень ценное. Гаррет не хотел это потерять, поэтому принес в банк.
Я морщусь. Все стало только запутаннее. Гаррету не были свойственны телячьи нежности. И он точно не был сентиментальным. Не могу представить, чтобы он владел какими-то семейными реликвиями, тем более прятал их в сейфе.
То есть он положил туда наличные? Ювелирку или оружие? Но и это тоже как-то странно.
Так или иначе, в сейфе не будет того, что я хочу, – ранчо.
– Я посмотрю. – Я прячу ключ в карман. – Спасибо, Гуди. Передай привет Таллуле.
Гуди тепло мне улыбается.
– Ты же знаешь, она скучает без тебя в «Гремучнике».
Я был пятничным завсегдатаем этой знаменитой забегаловки Хартсвилла до тех пор, пока шесть лет назад не попал в больницу после линейных танцев [8]. Сотрясение мозга на несколько недель оторвало меня от работы на ранчо, и за время моего отсутствия все пошло под откос. Не могу так больше рисковать.
Я возвращаюсь по коридору в приемную и выхожу из офиса. Колени и ступни болят. Я встал в три часа и уже в полпятого был верхом, работая со скотом. Я так устал, что могу упасть в обморок, но нельзя позволять себе такую роскошь. Особенно теперь, когда планы на будущее моей семьи пошли прахом.
Я замираю при виде шикарного внедорожника, припаркованного рядом с моим пикапом. «Рендж Ровера» не было, когда я заскочил в аптеку перед тем, как зайти в офис Гуди. Это явно машина Молли. Люди в Хартсвилле ездят на практичных автомобилях. Шины на которые не стоят полтысячи долларов и для ремонта которых не нужно продавать почку. Этот «Рендж Ровер» такой же блестящий и нелепый, как и его владелица.
Обойдя свой «Форд» спереди, я натягиваю шляпу и сдерживаю желание закатить глаза от рокота системы наддува роверовского двигателя.
Молли, конечно же, постоянно ставит кондиционер на полную мощность. Такая принцесса увянет от жары.
Она и на похороны ездила на этой штуке? Похороны, на которые нас – людей, лучше всего знавших Гаррета, – не пригласили.
Внедорожник белого цвета. Его капот, шины и фары покрыты пылью после поездки из Далласа, но машина, очевидно, новая. «Рендж Ровер» огромный, сделанный для того, чтобы по горам ездить, но в случае Молли Лак – чтобы разъезжать по парковкам торговых центров в шикарных пригородах. Эта штука, должно быть, стоит больше ста тысяч.
Единственная шестизначная сумма, которую я когда-либо видел, была на первой выписке из банка «Лоунстар», которую я получил после смерти родителей. Там был указан счет по ипотечному кредиту. Отец взял его, когда в 2010 году цены на говядину упали и ранчо понесло убытки.
Я все еще выплачиваю этот гребаный кредит.
С другой стороны, то, что мы с братьями платим по счетам, означает, что ранчо Риверс остается в нашей собственности. И до сих пор мы справлялись благодаря Гаррету Лаку.
Он не был идеален. Но он был добр ко мне, когда никто другой не был, и я считал его человеком слова. Говорить одно, а делать другое – это не про Гаррета.
Также не про него – оставлять дело всей своей жизни в руках избалованной девчонки, любящей поскандалить.
Но вот оно как.
Я скучаю по Гаррету. Так, черт возьми, его не хватает. Он заменил мне отца, которого не стало десять лет назад. Что же мне делать без Гаррета?
Сейчас я просто должен молиться, чтобы пикап, который мой папа купил подержанным в 96-м, пережил еще один сезон отела [9]. Я опускаю голову, вытаскивая ключи из кармана и отпирая водительскую дверь. Я не хочу видеть Молли точно так же, как и она не хочет видеть меня. Даже несмотря на то что я не сводил с нее взгляда там, в офисе Гуди.
  
Живот крутит, когда вспоминаю глаза Молли. Такие же, как у ее отца, темно-карие и глубоко посаженные. Выразительные.
Схватившись за хромированную ручку двери, я чувствую, как мои кости тяжелеют. Эта скорбь – она должна уже уйти. Слишком много людей зависит от меня. Нельзя и дальше быть таким разбитым.
Я нажимаю большим пальцем на кнопку, открывающую дверь, и вдруг слышу гулкий стон.
Оглянувшись через плечо, вижу городскую девчонку, склонившуюся над рулем «Ровера». У меня снова подхватывает живот. Спина Молли содрогается в такт рыданиям.