Водный барон. Том 1 (СИ)

Оно прозвучало странно, чужеродно.
Касьян моргнул, не понимая, но чувствуя издёвку в моём тоне.
Он сжал кулаки, сделал глубокий вдох, меняя тактику.
— Ладно, — сказал он, и голос стал мягче, почти милостивым. — Сорок я ему прощаю.
Звучало это как великодушие, как милость сильного слабому.
— Но, — продолжил он, повернувшись к мытнику, — он влез в лоцманы без печати. Пиши долг три рубля серебром. За самовольный промысел на воде рода Авиновых. Срок — неделя.
  
Я шагнул вперёд, глядя на Касьяна в упор.
— Какая печать?
Мой голос был громким, резким, на весь причал.
— Ты сказал «печать». — Я сделал паузу, давая вопросу повиснуть в воздухе. — Печать чего? Чьё слово там? Княжеское? Городское? Монастырское? Или твоя собственная рука?
Мытник дёрнулся. Это был прямой вызов праву рода Авиновых. Опасный вызов.
Касьян цедил сквозь зубы:
— Печать дома Авиновых. Моего рода. Наш Перекат. По уставу: кто ведёт ладью — тот платит нам.
— Вёл ладью — плати, — повторил я, кивая. — Это я понимаю. Это справедливо.
Я сделал паузу, потом добавил:
— Но я не вёл твою ладью. Я вёл его ладью.
Я кивнул на купца.
— Это не твоя ладья. Это не твой товар. Это не твои люди. Я с ним договорился, не с тобой. Двадцать рублей серебром — моё. Ты тут ни при чём.
Это было оскорбительно. «Ты тут лишний». Публичное унижение.
Купец подтвердил, и в его голосе я услышал удовольствие:
— Верно. Я дал слово ему, не тебе. И я уже расплатился. Дом Авиновых тут ни при чём.
Касьян дрожал от ярости. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели.
Он проиграл логику. Проиграл свидетелей. Проиграл публично.
И он сделал то, что делают проигравшие.
Перешёл к силе.
Он сделал шаг ко мне — вплотную, так близко, что я чувствовал его дыхание, видел вены на шее, пульсирующие от ярости.
— Ни при чём? — прошипел он. — Ты стоишь у моего берега. Ладью вёл по моей воде. Моей тропой. Без спросу. Без печати. Как вор.
Он понизил голос до шипения:
— За это — три серебром. Не заплатишь за неделю — не будет у тебя ни причала, ни избы, ни лодки твоей. Я сам приду. Я не шучу.
Стражники сделали шаг вперёд, положив руки на рукояти дубинок. Угроза была ясной.
Я не отступил. Не дрогнул. Не моргнул.
Просто смотрел Касьяну в глаза и говорил — медленно, на выдохе, сталью:
— Слышу.
Пауза.
— Десять рублей серебром. Не сейчас — через неделю. Ты сам сказал «неделя». Все слышали.
Я обвёл взглядом купца, кормчего, мытника, артельщиков.
— А сегодня ты берёшь эти двадцать.
Я снова потряс кошелём, и металл звякнул.
— Берёшь — и пишешь: «долг закрыт». Перед моими свидетелями. Чтоб потом не квакал, что я тебе якобы должен старое.
Напряжённая пауза. Тяжёлая, как свинец.
Мытник застыл, глядя на Касьяна, ожидая указаний.
Купец прочистил горло и сказал ровно:
— Пиши. Дом Авиновых получил свои двадцать. Долг старый с него снят. Я — свидетель.
Кормчий кивнул:
— И я свидетель.
Касьян смотрел на меня ещё несколько секунд — долгих, бесконечных секунд, в которых висела угроза насилия.
Потом медленно, нехотя кивнул мытнику.
Мытник дрожащими пальцами забрал кошель из моих рук.
— Долг в двадцать рублей серебром закрыт, — произнёс он официально, дрожащим голосом. — Свидетели: купец Фёдор Новгородский, кормчий Иван. Новый долг в три серебром. Срок — неделя от сего дня.
Я выдохнул.
«Старый долг — закрыт. Новый долг — три серебром. Срок — неделя, не сейчас».
Три победы. Маленькие, но победы.
Касьян развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Стража последовала за ним. Мытник — следом, прижимая кошель к груди.
Но у края причала Касьян обернулся.
Посмотрел на меня долгим, тяжёлым, обещающим взглядом.
— Неделя пролетит быстро, Рыбец. Если серебра не будет — я подам на взыскание имущества. Мать подпишет бумаги.
Он говорил тихо. Но в его словах была уверенность человека, который знает, что делает.
Он ушёл.
Купец и кормчий отчалили, кивнув мне на прощание.
Я остался один на причале.
Дрожал — не от страха, а от адреналина, от осознания того, что произошло.
Старый долг закрыт. Новый — три серебром. Семь дней.
Семь дней — это не «сейчас». Семь дней — это работа. А работать я умею.
  
Глава 7
 
Солнце уже висело низко над рекой, окрашивая воду в тяжёлый медный цвет, когда я добрался до дома.
Ноги гудели. Руки дрожали от усталости. Одежда пропахла речной водой, смолой и потом.
Я толкнул дверь, переступил порог и остановился.
Секунду стоял, глядя на тяжёлый деревянный засов, который всегда задвигала мать.
Сегодня его задвинул я.
Медленно, с усилием, прикладывая вес плеча. Дерево со скрипом вошло в пазы. Тяжело. Надёжно. Окончательно.
Я закрыл дом.
Физически. Символически.
Я стал щитом.
Мать бросилась ко мне — не истерично, не с рыданиями, а деловито, по-хозяйски, как человек, который знает правила этого мира.
— Приходили? — спросила она коротко, хватая меня за плечи, заглядывая в лицо. — Брали?
Не «ты живой?». Не «что случилось?».
«Приходили? Брали?»
Она понимала правила рейдерства.
Я отрицательно качнул головой и сел у печи. Ноги подкашивались.
Мать сунула мне в руки влажную тряпицу — вытереться — и села напротив, сложив руки на коленях, ожидая.
Я выкладывал факты коротко, сухо, как Глеб выкладывал отчёты партнёрам после переговоров. Без эмоций. Только хронология.
— Двадцать рублей серебром я отдал, — сказал я. — При свидетелях. Купец Новгородский и кормчий Иван. Мытник записал. Долг закрыт.
Мать выдохнула, закрыла глаза, качнула головой — облегчённо, как человек, которого долго душили, но вдруг отпустили горло.
— Но Касьян хотел повесить пятьдесят сверху, — продолжил я. — Сорок «убытку» и десять «пошлины без печати».
Мать замерла.
— Пятьдесят? — прошептала она. — Пятьдесят серебром?
Её голос дрогнул. Пятьдесят серебром — это было невозможно. Три года работы. Пять коров. Весь улов на два сезона.
— Не дал, — сказал я твёрдо. — Сорок сбил. Я сказал — он работу не делал. Купец подтвердил при всех. Касьян проиграл.
Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто не узнавала.
— Но десять серебром он всё равно вписал, — добавил я. — Пошлина за лоцманство без печати. Срок — неделя. Это слышали все. При свидетелях.
Я не сказал матери об угрозе Касьяна — «Мать подпишет бумаги».
Не сказал о том, как он шипел эти слова, глядя мне в глаза.
Я фильтровал угрозы. Это теперь моя работа.
Мать резко встала, прошлась по избе, обхватив себя руками.
— Неделя? — повторила она, оборачиваясь ко мне. — Они и дня обычно не дают.
В её голосе я услышал что-то новое — не страх, а удивление. Почти уважение.
Неделя была роскошью. Неделя была победой.
Плечи горели. Шея была каменной. Руки дрожали от перегрузки — от гребли, от верёвок, от борьбы с рекой.
Я откинулся на стену, закрыл глаза, медленно массируя правое плечо. Мышцы были забиты молочной кислотой, каждое движение отдавалось тупой болью.
Голос был севшим, хриплым — я орал инструкции кормчему сквозь рёв воды на Перекате, и связки ещё не восстановились.
Мать поставила на стол миску с горячей водой, принесла чистую тряпку и полоски ткани для перевязки.
— Руки, — сказала она коротко, деловито.
Не жалобно. Не с охами. Как фельдшер солдату после боя.
Я молча подставил запястья.
Мать взяла мою правую руку, аккуратно повернула к свету лампады.
Замерла.
Секунду смотрела на запястья, и я видел, как её лицо меняется — глаза расширяются, дыхание учащается, губы сжимаются в тонкую линию.
  
Кожа на запястьях была рваной. Тёмная корка засохшей крови, грязи и речного ила. Глубокие ссадины, где верёвка впивалась в плоть, когда меня тянули под воду.