Водный барон. Том 1 (СИ)

Я подгрёб к ладье на «Стерлядке», чувствуя, как каждый гребок отдаётся в плечах, в спине, в руках. Усталость навалилась свинцовой тяжестью — я не спал всю ночь, прошёл через перекат в тонущей лодке, сделал инструменты, разметил колею, провёл ладью.
Но это была усталость победы. Сладкая. Заслуженная.
Я привязал «Стерлядку» к борту ладьи, за верёвочную петлю, и остался сидеть, глядя вверх.
  
Кормчий спустился по верёвочной лестнице, тяжело, как старик после долгого пути. Он сел на корточки у борта, прямо надо мной, и несколько секунд просто смотрел на меня молча.
Потом вытер пот со лба рукавом рубахи и покачал головой.
— Парень, — сказал он хрипло. Голос был уставшим, но в нём звучало что-то ещё. Благоговение. — Я тридцать лет хожу по этой реке. Видел разных лоцманов. Хороших. Плохих. Мёртвых.
Он замолчал, глядя куда-то в сторону Переката, на белые буруны, которые всё ещё бились о камни.
— Но так… так никто не ходил. — Он посмотрел на меня снова. — Ты… ты лоцман от Бога.
Слова были простыми, но вес их был огромным. Это не была лесть. Это было признание профессионала. Мастера. Человека, который знал цену мастерству.
Я не ответил. Просто кивнул — коротко, принимая.
Купец спустился следом, но не медленно, а быстро, почти спрыгнув с лестницы. Его лицо сияло — не просто улыбкой, а настоящей радостью, облегчением, которое было почти осязаемым.
— От Бога! — повторил он громко, хлопая себя по бёдрам. — Мой товар цел! Ладья цела! Я… я думал, всё пропало! Когда нас понесло к камням, когда мы чиркнули о «зубец»… я думал, всё! Конец!
Он полез за пазуху, доставая что-то тяжёлое, звенящее.
Кожаный кошель. Туго набитый, завязанный на верёвку.
Он бросил его мне.
Я поймал кошель обеими руками. Он был тяжёлым — приятно тяжёлым. Металл внутри звенел при каждом движении.
— Вот! — сказал купец, сияя. — Как договорились! Двадцать рублей серебром! Честно заработано!
Я развязал кошель и заглянул внутрь.
Серебряные монеты. Маленькие, неровные, битые вручную, с грубыми оттисками гербов и знаков, которых я не знал. Каждая монета была размером с ноготь большого пальца.
Я пересчитал их, быстро, автоматически.
Двадцать штук. Ровно.
Двадцать рублей серебром.
Ни Глеб в своей жизни, ни Мирон никогда не держали в руках столько денег. Это было состояние для бедной семьи. Годовой доход. Цена дома.
И я заработал их за несколько часов.
«Долг закрыт. Я спасён. Мы спасены».
Микронаграда была сладкой, почти опьяняющей. Я сделал невозможное. Провёл ладью через Перекат, который убивал лоцманов. Получил деньги. Закрыл долг.
Я завязал кошель и затолкал его за пояс, туда, где был нож.
— Спасибо, — сказал я, глядя на купца.
— Это тебе спасибо, малый, — ответил купец, хлопая меня по плечу. — Вот тебе ещё полтора серебряных за хорошую и быструю работу. Если ещё встретимся — обращайся. Я запомнил тебя. Мирон Заречный, лоцман от Бога. Я всем расскажу о тебе.
Кормчий кивнул.
— И я расскажу. Ты заслужил.
Я кивнул в ответ, отвязал «Стерлядку» и оттолкнулся от ладьи.
Пора возвращаться.
Я грёб обратно к своему причалу — против течения, медленно, экономя силы, которых почти не осталось.
Река текла навстречу, но здесь, в тихой воде, она была спокойной, не сопротивлялась сильно. Весло послушно входило в воду, толкало, выходило. Гребок за гребком.
Я думал о том, что произошло.
«Успел. Деньги есть. Долг будет выплачен сегодня, до заката».
Я посмотрел на солнце. Оно перевалило за зенит — близилось к середине дня, может, чуть позже. Полдень прошёл. До заката оставалось ещё несколько часов.
«Дедлайн Касьяна — до заката. Я успеваю с запасом. Принесу деньги, закрою долг, и всё. Конец».
Я почти поверил в это. Почти позволил себе расслабиться.
Но когда я обогнул поворот реки и увидел свой причал, все мысли о расслаблении испарились.
На причале стоял Касьян.
Не один.
С ним был мытник Авиновых — тот самый чиновник в чёрном кафтане с посохом. И двое стражников в кожаных доспехах, с дубинками за поясами, с мечами на бёдрах. Не те, что были раньше. Другие. Более серьёзные.
А чуть в стороне, только что причаливая на шлюпке — купец и кормчий. Им нужен был мытник для оформления пошлин после прохода. И им было интересно посмотреть, что будет дальше.
Касьян стоял спокойно.
Слишком спокойно.
Руки скрещены на груди. Лицо невозмутимое. Никакой ярости, никакого злорадства, которое было раньше, на Перекате.
Только холодное спокойствие.
И это было страшнее, чем его крики.
Я подгрёб к причалу, вылез из лодки, завязал верёвку на столбе.
Встал. Выпрямился. Посмотрел Касьяну в глаза.
— Касьян.
— Рыбец, — ответил он ровно.
Пауза. Тяжёлая. Напряжённая.
Игра только начиналась.
Я не дал Касьяну открыть рот.
Ударил первым.
Шагнул вперёд, достал кошель из-за пояса и поднял его так, чтобы все видели — мытник, стражники, купец, кормчий, который только что причалил.
— Я принёс, — сказал я ровно, обращаясь к мытнику, не глядя на Касьяна. — Двадцать рублей серебром.
Я потряс кошелём. Металл звенел внутри — чётко, громко, убедительно.
— В счёт старого долга дому Авиновых. Срок — до заката. Закат ещё не настал. Вот деньги. Пиши: долг закрыт.
Я протянул руку к мытнику — демонстративно, игнорируя Касьяна, как будто его не существовало.
Касьян шагнул вперёд и положил ладонь на кошель, не давая мне передать его мытнику.
— Передача долга должна быть оформлена печатью дома, — сказал Касьян спокойно, так, чтобы слышали все.
— Без печати — это не платеж, а шум монет. — Мытник, ты не примешь его деньги, пока я не подтвержу сделку. Так по уставу.
— Не жадничай, Рыбец, — сказал он тихо, с нажимом. Голос был спокойным, почти дружелюбным. Но в глазах была сталь. — Двадцать рублей — это смешно. Ты мне должен куда больше.
Я поднял бровь, глядя на него.
— Больше?
Касьян повернулся к толпе — к купцу, кормчему, артельщикам, которые подошли поближе, чувствуя конфликт.
— Четыре рубля убытку дому Авиновых! — объявил он громко, на всех. — Ты у меня проход украл! Это моя вода! Купец должен был заплатить мне сорок! И ещё рубль — пошлина за лоцманство без печати. Итого пять рублей, малец!
Пауза.
Толпа зашумела. Кто-то присвистнул. Пятьдесят серебром — это было больше, чем многие зарабатывали за два года.
Я не ответил сразу. Просто посмотрел на Касьяна — спокойно, изучающе, как Глеб смотрел на оппонентов в переговорах, когда они пытались выставить невыполнимые условия.
Потом повернулся к толпе.
— Слушайте, люди, — сказал я чётко, простыми словами, чтобы каждый понял. — Он говорит: «убыток». Давайте разберёмся, что такое убыток.
Я сделал паузу, давая словам дойти.
— Убыток — это когда у тебя ладья в щепу, товар на дне, люди утонули. Вот это убыток. А то, что ты хотел взять сорок, да не взял — это не убыток. Это жадность.
Кормчий ухмыльнулся, прикрыв рот рукой. Купец прыснул, отворачиваясь.
Касьян побагровел.
— Ты! — Он повернулся к купцу, тыча пальцем. — Подтверди! Мы договаривались на сорок!
Купец посмотрел на него холодно — так холодно, что Касьян на мгновение замер.
— Мы не торговались, малый, — сказал купец ровно. — Ты сказал «сорок» и «ждите». Я три дня стоял у твоего берега. Ты платы хотел, а дороги не дал. Это пустой разговор. Я не плачу за пустой разговор.
Это был удар. Жёсткий. Публичный. Свидетель обнулил сорок рублей серебром Касьяна прямо на глазах у всех.
Я добил:
— Вот. Слышал? Ты не повёл ладью. Ты не поставил буёв. Ты не промерил колею. Ты не сделал работу. — Я говорил медленно, чеканя каждое слово. — Если ты не сделал работу — тебе не платят. Так везде. Хоть в Слободе, хоть в Новгороде, хоть в… Дубае.
  
Последнее слово вырвалось само — из памяти Глеба, из другой жизни, из мира, где деловые переговоры велись в небоскрёбах, а не на деревянных причалах.