Водный барон. Том 1 (СИ)

Доказательство.
Доказательство того, что кто-то пытался меня убить.
Мать задышала ртом — один раз, два раза, — как человек, который только что увидел, насколько близко его сын был к смерти.
Потом проглотила эмоцию, выдохнула медленно и вернулась в деловой режим.
Окунула тряпку в горячую воду, отжала, начала осторожно промывать раны.
Я морщился. Вода жгла, особенно там, где кожа была содрана до мяса. Но не стонал. Не дёргался.
  
— Не перетягивай сильно, — сказал я тихо, глядя на свои руки. — Мне завтра ими работать.
Мать посмотрела на меня, кивнула. Промыла обе руки, нанесла что-то вязкое и горькое — травяную мазь, которую она делала сама — и начала перематывать запястья полосками ткани.
Не туго. Достаточно, чтобы защитить раны, но не сковывать движения.
— Завтра снимешь, — сказала она, завязывая последний узел. — Промоешь ещё раз. И снова намажешь.
Я кивнул.
Мать встала, вытерла руки о фартук, пошла к печи.
Вернулась с деревянной миской — хлеб, солёная рыба, остатки каши. Скудная еда. Очень скудная.
Поставила миску на стол.
Потом принесла маленький узелок — тряпицу, завязанную в угол. Положила рядом с миской.
Развязала.
Внутри — ничего.
Пусто.
Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то, что она не сказала вслух:
«Вот всё, что есть».
Я кивнул, фиксируя факт без истерики.
Резервов нет. Еды — на два дня, может три, если экономить. Денег — ноль. Снастей — ноль. Товара на продажу — ноль.
Финансовый и логистический ноль.
— Ты им сказал, что у нас нечего брать? — спросила мать тихо, глядя на пустой узелок.
Я покачал головой.
— Им этого не надо знать.
Пауза.
— Если они будут думать, что у нас есть что терять, — добавил я, — они не полезут сразу. Будут ждать, пока я заплачу. А пока они ждут — я работаю.
Мать смотрела на меня долго, изучающе.
— Ты говоришь, как купец, — прошептала она наконец.
Я пожал плечами.
— Я говорю, как человек, который хочет выжить.
Я взял краюху хлеба, откусил. Жевал медленно, думая.
— Без снастей я никому не нужен, — сказал я вслух, формулируя проблему. — Ни рыбакам, ни купцам, ни лоцманам. Снасть — это мой инструмент. Без инструмента я ничто.
Мать кивнула.
— Снасти нам в Слободе не продадут, — продолжил я. — Касьян через мытника, наверное, уже всем сказал. «Не давать Мирону снасть. Не давать работу. Не давать кредит».
Мать подтвердила:
— Скажет «не давать» — не дадут. Люди жить хотят. Никто не станет против дома Авиновых.
Я кивнул.
— Значит, снасть брать не здесь. — Я говорил медленно, собирая мысли в систему, как Глеб собирал логистические цепочки. — Мне нужно место, где мне продадут, не спрашивая у него разрешения. И где заплатят серебром за работу, тоже не спрашивая.
Пауза.
— И это надо сделать завтра, — добавил я тихо.
Мать села напротив, обхватив себя руками.
— Может, пока спрячемся? — предложила она неуверенно. — У дядьки в Верхней Слободе? Переждём?
Я покачал головой — резко, жёстко.
— Если уйдём — придут и опечатают дом. Потом скажут: «в бегах, долг не платит». И заберут всё — избу, лодку, причал — в счёт долга. — Я посмотрел на мать в упор. — Исчезнуть — это признать поражение. Это дать им всё без боя.
Она замолчала, обдумывая, потом спросила:
— Может, продать лодку?
Я посмотрел на неё — долго, молча.
Потом сказал:
— Не продам.
Тон получился жёстче, чем я хотел.
— Лодка — это не вещь, мама, — продолжил я, медленно, отчеканивая каждое слово. — Это мои руки. Продать лодку — всё равно что отрубить себе кисть и надеяться потом жать тесто.
Она моргнула, не понимая аналогию полностью, но чувствуя её силу.
— Без лодки я ничто, — добавил я тише. — Ни рыбак, ни лоцман, ни работник. Просто калека, которому можно приказывать таскать мешки за медяк. Я не продам лодку.
Мать смотрела на меня долго — изучающе, как будто увидела меня впервые за много лет.
— Ты изменился, — прошептала она наконец.
Я не ответил.
Потому что она была права.
Мирон Рыбец — тихий, забитый, незадачливый парень, который боялся конфликтов и мечтал только о том, чтобы его оставили в покое — умер на той лодке в реке.
На его месте был Глеб. Глеб, который умел вести переговоры. Глеб, который видел логистические цепочки. Глеб, который не паниковал, а строил планы.
Но я не мог ей этого сказать.
— Старый долг закрыт, — повторил я вместо этого, возвращаясь к фактам. — Новый — десять рублей серебром. Семь дней — это не «сейчас». Это работа. А работать я умею.
Мать молчала, переваривая логику.
Потом медленно кивнула.
— Ты теперь старший в доме, — сказала она тихо. — Решай.
Это не было капитуляцией. Это было признанием.
Я стал главой семьи. Защитником. Стратегом.
Мать и сын — рабочая бригада. Без сантиментов. Без иллюзий.
Я доел хлеб, запил квасом, встал.
Подошёл к двери, проверил засов — тяжёлый, надёжный, на месте.
Вернулся к столу, но не сел обратно на лавку у стены.
Сел лицом к двери.
Позиция охраны.
Мать заметила, но ничего не сказала: просто кивнула и пошла к своему углу готовиться ко сну.
Тишина.
Снаружи — ночная Слобода. Глухо. Изредка слышны приглушённые шаги, далёкие голоса, лай собаки.
Я сидел, глядя на дверь, слушая.
И тут — стук.
Не громкий. Не паника. Уверенный, нагловатый стук.
Тук.
Пауза.
Тук-тук.
Мать замерла у печи, обернулась ко мне — глаза широкие, испуганные.
Я поднял руку: «тихо».
Встал медленно, бесшумно.
Подошёл к двери, не открывая засов.
— Кто? — спросил я негромко, но чётко.
Пауза.
Потом — голос. Молодой. Мальчишеский. Но с хитрецой.
— Мирон? Это я, Егорка. Из монастыря. Открой, надо поговорить.
Я замер.
«Егорка. Монастырь».
Первое упоминание того самого места, о котором я думал перед сном.
«Не соседка. Не случайный прохожий. Кто-то уличный. Наглый. И — из монастыря».
— О чём говорить? — спросил я, не открывая дверь.
Смех за дверью — лёгкий, почти дружелюбный.
— О твоих снастях, Рыбец. Я знаю, где они. И знаю, кто тебе может их вернуть.
Пауза.
Мать смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Я стоял, глядя на засов, взвешивая.
«Егорка. Монастырь. Снасти».
«Слишком удобно. Слишком вовремя».
«Но выбора нет».
Я медленно отодвинул засов.
Открыл дверь.
На пороге стоял парень — лет шестнадцати, может, семнадцати. Худой, жилистый, в потрёпанной рубахе и штанах, заправленных в истоптанные лапти. Волосы рыжеватые, всклокоченные. Глаза хитрые, живые, быстрые — как у хорька.
Он улыбался — нагло, но не враждебно. Как человек, который пришёл по делу и знает, что его здесь ждали.
— Ну что, утопленник? — сказал он вместо приветствия. — Слышал, тебя на Перекате едва не скормили рыбам.
Я перекрыл собой дверной проём, не впуская его внутрь, не отступая.
— Кто ты? — спросил я холодно. — Шнырь касьянов?
Парень фыркнул, качнул головой.
— Касьянов? Да я бы ему в глаза плюнул, если б не боялся, что дядька мой потом за это получит. — Он сплюнул в сторону. — Я Егорка. Из монастырской артели. Работаю на отца Серафима, через дядьку. А к Касьяну отношусь так же, как и ты — никак. Враг моего врага, понял?
Я смотрел на него молча, оценивая.
Голос — искренний. Поза — открытая, руки на виду. Но глаза — быстрые, оценивающие. Мелкий хищник. Ищущий выгоду.
— Чего хочешь? — спросил я.
Егорка перестал улыбаться. Лицо стало серьёзным, деловым.
— Касьян обманывает на расчётах, — сказал он прямо. — Каждый раз. Мерник у него дырявый — всегда в минус выходит. Обещал пять серебром за месяц — дал три. Обещал три — дал полтора. А если начинаешь качать права, говорит: «Не нравится — иди. Другой найдётся».