Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

– Там не все так плохо, шадхар, – спокойно возражаю я, видя, как он реагирует на каждое мое движение. – Оранжерея заброшена, да, но не разваливается от малейшего дуновения. А вот растения умирают от холода. В оранжерее опасно. Именно поэтому надо вынести цветы из нее. Разве вам не жалко растения?
По глазам вижу – не жалко.
– Ваша дерзость когда-нибудь станет причиной вашего падения, Элис, – тихо произносит он, и от того, как звучит из его уст мое имя, по спине пробегает стадо мурашек.
  
– Пока что я только спотыкаюсь лишь о ваши запреты, – парирую я.
Усмешка касается губ Кайана, но он и тут решает проявить свою командную натуру:
– Бенджи, разрешаю тебе помочь неаре Торн, – говорит он. – Занесешь растения и поставишь их туда, куда скажет неара. Но если хоть одна нога ее будет в оранжерее, ты лично отправишься в подземелье под конвоем. Понял?
Бенджи серьезно кивает, как будто ему дали задание не меньше, чем государственной важности. Что ж… Если шадхару так хочется думать, что он раздает указания – пусть думает.
Мне кажется, или с его пальцев срывается голубая искорка и проносится мимо меня в оранжерею?
Присматриваюсь к шадхару, но Кайан делает вид, что ему наскучило общение со мной – естественно, проконтролировал, что все идет по его указке – и углубляется в документы. А Бенджи начинает носить кадки с цветами.
От мелких до действительно огромных. К сожалению, мне приходится смириться с тем, что из всего богатства сохранилась хорошо, если треть. А из этой трети хорошо, если половина мне знакома и не собирается кусать меня сразу после того, как отогреется.
Я окидываю взглядом кабинет и выбираю для цветов места. Бенджи, вспотевший от тяжести и старания, послушно расставляет горшки.
В кабинете начинает пахнуть сырой землей и хвоей, а еще чем-то, напоминающим запах герани. Но ее я среди цветов точно не замечаю.
– Неара? – Кайан отрывает взгляд от документов и, кажется, удивляется, обнаружив рядом с собой цветник. – Вы решили превратить мой кабинет в склад умирающих растений?
– Это выжившие растения, – отвечаю я, с удовольствием замечая его раздражение. – Лекарственные растения, между прочим, которые еще можно спасти. И которые могут спасти кого-то другого.
– Найдите им другое место, – говорит шадхар. – Я тут работаю.
– И я тут буду работать, – указываю я на лабораторию, темнеющую за аркой. – И растения мне для этого нужны. Ведь в оранжерею же мне нельзя…
Кулак шадхара сжимается, едва не смяв один из документов.
А разве я обещала, что со мной будет легко?
Бенджи как раз заносит последнюю кадку и запирает дверь. Все, теперь надо будет думать, как и на какие шиши извернуться и восстановить оранжерею. Все же кабинет – это чуть лучше, чем ничего для растений, любящих солнце и определенные условия полива и влажности воздуха.
– И как же вы будете работать, неара Торн? Судя по отчетам и документам, – Кайан заглядывает в какие-то листы перед ним, – у вас нет образования. Вы же ромашку не отличите от пупавки и перетравите половину населения.
– Сухие бумаги и чужие слова – не всегда надежный источник, шадхар, – отвечаю я. – Вам ли не знать.
– Я привык верить только делам, – произносит он.
– Тогда будьте готовы удивляться, – обещаю я.
Мы с Бенджи выходим: он – заниматься дровами и каминами, а я в спальню матери, где провела ночь. Она, в отличие от отца, любила работать у себя. Начну с последних ее записей: они подскажут, что осталось после ее смерти. А дальше… Дальше придется импровизировать.
 
Глава 8
 
Вчера после тяжелой дороги и сюрприза с комнатой Элис я не стала особенно сильно рассматривать спальню ее матери: побыстрее легла спать. При свете свечей и камина тени скрадывали то, что сейчас бросалось в глаза: застарелые подтеки на обоях, трещины на потолке и покоробленные местами доски паркета.
Комната небольшая, со старой тяжелой мебелью из темного дерева. Простор создают огромные окна почти в пол, как и в спальне Элис. Ставни я утром открыла, чтобы хоть чуть почувствовать наступление дня, поэтому сейчас серый хмурый свет наполняет комнату, как будто накидывая покрывало угрюмости на всю обстановку.
Я подхожу к одному из окон. Вид отсюда открывается такой, что захватывает дух, но в то же время заставляет поежиться. Поместье стоит на самом краю утеса, и сейчас, внизу свинцовые волны Стального моря с грохотом разбиваются об острые скалы.
Пена взлетает на несколько метров вверх, ветер гонит клочья тумана. Безумно красиво дикой, первобытной красотой, но настолько же смертоносно.
В комнате ощутимо выстыло за ночь и утро. Если не заняться этим сейчас, то потом придется согревать все заново. Хотя совсем холодно уже не будет: мне кажется, что с того момента, как Марта зашла на кухню, дом как будто начал оживать – все же она долгие годы была его душой и бьющимся сердцем.
Но и мерзнуть сейчас не хочется. Подхожу к камину и ворошу кочергой угли. Они подернулись пеплом и едва тлеют, если оставить так, то совсем остынут. Подкидываю пару поленьев из корзины.
Дерево сухое. Даже если и было влажное вчера, то за ночь рядом с камином подсохло, поэтому от жара углей поленья быстро начинают тлеть, и вскоре на них пляшут язычки пламени.
Звук камина немного пугает, но в целом он работает нормально. Можно будет сказать Бенджи, чтобы сначала проверил остальные, а этот оставил последним. Хотя нет, последним можно оставить тот, что в комнате шадхара – ему же не холодно!
Когда пламя разгорается ровнее, я начинаю осмотр.
Изящный, дамский секретер у окна весь завален свитками и перьями с засохшими чернилами. Они хаотично валяются: видно, что кто-то копался в бумагах, не заботясь о том, что оставит за собой беспорядок.
Впрочем, далеко не надо ходить, чтобы понять, кто это был. Что отчим искал? Расписки? Накладные? Вряд ли тогда я это найду. Но я и не за этим шла. Мне нужен лабораторный журнал матери Элис, чтобы понять, с чем она работала.
Я выдвигаю ящики один за одним, и везде меня ждет неудача. В основном – хлам. Старые письма с соболезнованиями, какие-то газетные статьи, рисунки Элис. Но я точно знаю, что тетради должны быть здесь. Я хочу, чтобы они нашлись.
Осматриваю секретер со всех сторон. Справа, слева, даже под него залезаю – никакого намека на скрытые ящики. Ну так же не должно быть?!
Может, она хранила их где-то в другом месте? Я подхожу к туалетному столику с большим запыленным зеркалом. Отчим, помнится, запретил Марте убираться в этой комнате, а Элис не горела желанием сюда ходить – тяжело переживала смерть мамы.
Ну а Крауг этим, как мы видим, и воспользовался. Открываю шкатулку, которая когда-то была просто сокровищницей для Элис, а теперь в ней ровным счетом ничего ценного. Бархатные гнезда для колец и колье зияют пустотой, лишь одинокая медная брошь с отломанной застежкой валяется на дне. Отчим вымел все подчистую.
Проверяю ящички – пара кистей, костяной гребень и рассыпанная пудра. Намека на записные книжки нет. Со вздохом смахиваю с зеркала пыль и всматриваюсь в свое отражение.
Ну что тут скажешь? Элис, конечно, была красивой, но хрупкой фарфоровой куклой с бледной кожей, тонкой шеей и выпирающими ключицами. Точнее, теперь это я. Но кое-что сейчас выпадает из этого образа – взгляд.
Да, эти большие цвета плавленной карамели глаза принадлежат несчастной девушке, но взгляд… Именно по нему я узнаю себя. Особенно в тот миг, когда я поклялась себе выжить, несмотря ни на что: ни на то, что мой отчим умудрился повесить на меня свои долги, ни на то, что вопреки оправдательному решению суда, меня уволили, и мне пришлось уехать чуть ли не на другой конец страны, чтобы найти работу, ни на то, что тот, кто уверял в любви укатил в отпуск с подругой.
  
Именно я сейчас смотрела на себя в зеркало, свято уверенная, что что бы ни произошло теперь – я выстою. Отомщу за Элис, отстою это поместье, восстановлю дело ее родителей. Ведь не так просто в это тело закинуло именно меня?