Бессердечные мальчики никогда не целуются (ЛП)

– Ты что, пытаешься заставить меня вернуться и прикончить его?
Она фыркнула, что–то среднее между смешком и всхлипом.
– Тогда я найду себе нового сталкера. Чтобы тебе пришлось остаться и защищать меня.
На этот раз я запрокинул голову и рассмеялся по–настоящему. Но веселье длилось недолго. Я посмотрел на неё серьёзно:
– Иногда люди появляются в твоей жизни лишь на короткое время, чтобы чему–то тебя научить. Может быть, нам не суждено быть вместе вечно
  
– И чему же я тебя научила? – прошептала она.
Я прикоснулся к её дрожащему подбородку, заставив поднять глаза:
– Ты показала, что однажды я, возможно, смогу кого–то полюбить.
И этим кем–то будешь ты. 
Потом я притянул её к себе и поцеловал так, словно от этого зависела моя жизнь. Что, в общем–то, было недалеко от истины. И именно поэтому мне сначала нужно было исправить себя – прежде чем пытаться исправить нас.
  
Глава 39
 
Слоан
Два месяца спустя.
Солнце слепило глаза, когда мы с Джеммой, Мерседес и Джорни вышли через боковую дверь и направились к трибунам у лагерного поля. Внизу копошились Бунтари, расставляли стулья для выпускного под присмотром директора и преподавателей.
Где–то глубоко внутри трепетало предвкушение: скоро колледж, новый старт, подальше от драмы, что преследовала нас в стенах Святой Марии. Но вместе с ним и щемящая тревога.
Я оглянулась, скользнув взглядом по крылу школы, где находились мужские комнаты. Смотрит ли он сейчас в окно, как я смотрю на него?
Тобиас не выходил у меня из головы.
Хотя с той ночи в лесу, когда вся правда всплыла наружу, мы ни разу не оставались наедине.
Всё это время во мне жила странная смесь чувств: сожаление, боль, тоска – но и гордость. Огромная, всепоглощающая гордость.
В ту ночь, когда мы вернулись в школу, его отец осмотрел мои раны – и вёл себя больше, как родитель, чем мой собственный за последние годы. Директор Эллисон прижал меня к груди в крепких отцовских объятиях, и в тот момент я почувствовала себя частью его семьи. Он стал отцом для многих.
В том числе – для меня.
А что до моих родителей?
Мы поговорили той ночью – коротко, жёстко, без прикрас. Я выложила всё, сдерживая дрожь в голосе, пока упрекала их и умоляла оставить меня в покое. В ответ – лишь гробовое молчание на другом конце провода.
Почему они даже не попытались исправить содеянное?
Но разговор оборвался, когда Тобиас выхватил телефон, а Джемма увела меня из кабинета директора.
С тех пор я с ними не разговаривала.
А потом вскрылась грязь – компромат на моих родителей, никак не связанный с убийствами. Их карьеры рассыпались в пух и прах, их имена растоптали в новостях. Признаюсь, было даже забавно наблюдать со стороны, как их жизнь рушится.
Меня не оставляло чувство, что к этому причастен Тобиас. Или даже Сайлас. Но вопросы я держала при себе – после той ночи в лесу я поняла, что между нами всё кончено.
По крайней мере, сейчас.
Я не хотела принимать его решение, но, узнав о его планах, поняла: придётся.
Ради него.
Потому что, даже если он утверждает, что не способен любить – это ложь.
Он способен. Он доказал это той ночью, отпустив Сайласа ради меня. Доказал, когда решил после школы пойти в армию – чтобы направить свои навыки на что–то хорошее. Доказал, просто работая над собой.
И если Тобиас Ричардсон и заслуживал чего–то в этой жизни – так это права самому выбирать свой путь.
– Ты в порядке? – Джемма ткнула меня в плечо, пока Джорни и Мерседес смеялись над Бунтарями, которые никак не могли разобраться, как расставить стулья к выпускному.
– Всё в порядке, – ответила я, поворачиваясь к закату, окрашивающему горизонт в золото.
Джемма взяла мою руку и крепко сжала.
– Я люблю тебя, – прошептала она, прижавшись головой к моему плечу. – И он тоже. Просто ещё не понял этого.
Я наклонилась к ней, кивнув. Она рассмеялась, когда Шайнер сделал колесо посреди поля и помахал нам с трибун. Мерседес достала из рюкзака листок, написала на нём «0» и подняла вверх. Джорни выхватила бумажку, пририсовала единицу впереди – «10» – и с торжеством встряхнула ею.
Шайнер вскрикнул и сделал ещё одно колесо. Наш смех оборвался, когда я услышала его голос. Джемма вздрогнула и обернулась, но я лишь зажмурилась, чувствуя, как сердце бешено бьётся от того, как он произносит моё имя.
– Слоан.
На этот раз я медленно повернулась, готовясь к удару – встрече с его глазами. Это всегда было как нож в грудь, а потом – нежное прикосновение миллиона бабочек.
Он умел сражать меня на месте одним лишь взглядом.
– Можем поговорить?
Мой взгляд упал на сумку у его ног, и осознание нахлынуло, сбивая с ног. Он уезжает.
Ноги предательски дрожали, когда я поднялась. Джемма подбодрила меня мягкой улыбкой. Я медленно спускалась по трибунам, считая ступеньки, лишь бы отвлечься от нервного комка в горле. Тобиас отвел меня подальше от остальных. Когда он остановился и повернулся, солнечное тепло будто испарилось с моей кожи. Его синие глаза приковали меня к месту.
– Привет, – выдохнул он почти запинаясь, засунул руки в карманы и облокотился на металлическое ограждение.
– П–привет, – мой голос предательски дрогнул. Я покачала головой, сглотнула ком в горле. – То есть... Привет.
Мой взгляд снова скользнул к его сумке, потом обратно к лицу. Он изучал каждую мою черту, и я почувствовала, как краснею.
– Приятно знать, что я всё ещё могу заставить тебя краснеть.
– Ты... уезжаешь? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
– Уезжаю в учебный лагерь утром. – Он кивнул в сторону поля: – Сегодня просто формальность. Диплом у меня уже есть.
Я скрестила руки на груди, чувствуя, как бешено бьется сердце. Только бы он не заметил, как я нервничаю.
– Слышал, ты поступила в Калифорнийский университет. – Он неожиданно тронул мое плечо, улыбаясь: – Поздравляю.
Это был не тот замкнутый Тобиас, которого я видела последние два месяца в школьных коридорах. Он казался... расслабленным. Счастливым.
– Спасибо, – прошептала я. – Удачи в армии.
Слова вылетели слипшимся комом. Его руки бессильно опустились. Он схватился за затылок, сжимая пальцы до побеления костяшек. Я отступила на шаг: что–то в его поведении было не так.
– Я не мог уехать, не попрощавшись с тобой. – Его голос дрогнул. – Но не думал, что это будет так сложно.
Я моргнула.
– Почему это сложно? Ты даже не смотрел в мою сторону больше месяца.
Я не стала уточнять, что прошло ровно тридцать четыре дня с нашего последнего взгляда – это звучало бы слишком отчаянно.
Тобиас опустил руку с затылка, его длинные руки беспомощно повисли вдоль тела.
– Я наблюдал за тобой каждый день с той ночи в лесу, Слоан.
Моё лицо вспыхнуло, щёки пылали.
– Сдержанность, которую мне пришлось проявлять, вероятно, уже гарантировала мне место в раю, несмотря на всё, что я совершил в прошлом.
Я снова моргнула, губы сами разомкнулись, но слова застряли в горле. Я отступила на шаг, когда он оттолкнулся от ограждения, резко развернул меня за талию и притянул к себе. Его большая ладонь прижалась к моей щеке.
– Это нечестно, но... это последний раз, когда я вижу тебя.
Его губы коснулись моих, и мне не потребовалось ни секунды, чтобы ответить на поцелуй. Его пальцы впились в мои волосы, углубляя его, будто возвращая к жизни. Когда он отстранился, его голубые глаза сияли, ярче и живее, чем когда–либо.
  
– Когда я буду готов, я вернусь за тобой, Слоан.
Он поцеловал меня снова, прижимая так близко, что между нами не осталось ни миллиметра пространства. Отстраняясь, я судорожно глотнула воздух.
– Живи своей жизнью.
Его руки отпустили моё лицо.
– Влюбляйся, совершай ошибки, напивайся и жалей об этом наутро, но всегда помни: ты – моё чёртово солнце, и я пройду через ад, чтобы найти дорогу обратно к тебе. Тебе не обязательно ждать меня, но я всегда буду ждать тебя.