Тайна всех (сборник)

О, что за ночи были у Надежды! И сейчас, гладя на текущую под машиной дорогу, но уже как будто и не видя ее, Аверин почувствовал, как против своей воли окунается в далекий теплый мир, где пахнет женским телом и все прикосновения нежны. Он мотнул головой, стряхивая наваждение, и, видно, окончательно утерял в этот момент ленту дороги, потому что машина, угодив в очередную ловушку, клюнула носом — руль вырвался из рук, и колеса вильнули к обочине; Аверин ударил по тормозам и крутанул влево, но опоздал и только придал динамики происходящему; все случилось в доли секунды: задние колеса соскользнули на отлогий спуск, передние вздыбились — последовало вращение в немыслимой проекции — и Аверин осознал себя лежащим в неудобной позе. Остро запахло бензином — он подумал: сейчас взорвется...
  
Машина лежала на правом боку, но и левую, водительскую, дверцу заклинило. Путаясь в пальто, обдирая руки о невесть откуда взявшиеся в салоне острые углы, Аверин рванул из гнезда ремень, которым, по счастью, был пристегнут, выбрался через заднюю дверь и побежал в сторону. Пробежав метров двадцать, он споткнулся и упал, но подниматься не стал, а глубже зарылся лицом в рукав пальто.
Так он пролежал с минуту или чуть больше, пока прошел шок и стало ясно, что взрыва не будет. Он поднялся, посмотрел на склон, оценивая путь, который проделал вместе с машиной. Подумал: мог и убиться, а так вроде ничего; болело бедро, плохо слушались пальцы левой руки, и на щеке сочилась кровью глубокая ссадина — но в целом терпимо, ему определенно повезло. Вот машину жалко...
И как представил Аверин, что будет, когда узнает жена! Особенно когда поймет, что сам он цел и за него переживать нечего... Он скрипнул зубами от ненависти к себе за то, что не может предотвратить ожидаемую сцену, когда жена будет плакать и выговаривать ему, кричать из-за машины, единственного их достояния, которую она давно предлагала продать, а он противился — и вот! А нужно лечить сына и нужно давать врачам! Ты знаешь, сколько сейчас берут врачи?!
Аверин вспомнил дурацкий вчерашний скандал и как сегодня утром жена оттолкнула его, и дальше, собирая в единую кучу все неприятное, добрался до рефракции, или дифракции, или как ее там еще — в названиях атмосферных явлений он не разбирался. Он выехал из города в полной темноте и свернул, как и следовало, на старую областную дорогу, ожидая, что прямо по курсу вот-вот посветлеет — хозяйство, куда он ехал, находилось на восточной границе области. Но восток оставался темен, и Аверин постепенно забылся, углубился в свои невеселые рассуждения; он очнулся, лишь когда дорога стала различима без фар; горизонт впереди был тускл, но в зеркале заднего обзора скакал темно-красный шар. Аверин вообразил, что ошибся на развязке и вместо правого поворота сделал левый, сгоряча развернулся и, все больше раздражаясь, поехал обратно; километров через пять ему попался указатель, и выяснилось, что поначалу он ехал правильно. Пришлось снова разворачиваться. Похоже, именно это нелепое, мелкое, в сущности, происшествие стало последней каплей, заставившей его забыть про осторожность.
Скользя по мокрому склону, Аверин, весь в грязных разводьях, выбрался на асфальт. Дорога в обе стороны была пуста. Вишневое солнце по-прежнему висело на западе, а с востока, от прятавшейся в низине реки, надвигался густой туман — словно гигантское, похожее на валик облако зацепилось за землю и покатилось дальше, подминая все на своем пути.
Аверин потоптался немного возле смазанных следов, оставленных протекторами, и спустился к машине. Пока он разглядывал повреждения и лазил в салон за вывалившимися из бардачка сигаретами, волна тумана приблизилась. Она сохранила форму, но раздалась вширь и теперь занимала полгоризонта. Высунувшись по грудь из окна лежащей на боку машины, будто из люка, Аверин наблюдал, как дымка быстро наползает на солнце, превращает его в серое пятно с нечеткими краями.
Он достал сигарету, но вспомнил про разлившийся бензин и сунул ее, не глядя, в карман пальто. Туман подбирался вплотную, обступит со всех сторон, опускался сверху, как будто над Авериным опрокинулась корзина с ватой. Клочья падали, смыкались вокруг него в кокон с вязкими стенами.
Стояла первозданная тишина. Аверин отошел от машины на несколько шагов и потерял ее из вида. Вдруг почудилось, что кто-то, скрываясь в тумане, следит за ним, и он завертел головой, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.
Раздражение снова поднялось в нем. Он вытряхнул из пачки сигарету и закурил. Дым вошел в легкие комом. За кашлем он не сразу услышал шум мотора. Гудение раздавалось от реки, какой-то сумасшедший ехал в сплошном молоке.
Припадая на ушибленную ногу, чуть не упав, Аверин выбежал на дорогу. И в этот момент мотор замолк. Машина остановилась где-то рядом, и Аверин пошел в ту сторону, откуда только что доносился звук мотора. Он двигался медленно, не ощущая пройденного расстояния, с изумлением наблюдая, как исчезает, если вытянуть руку, огонек сигареты. Минут через десять он понял: происходит что-то не то, — остановился и негромко крикнул. Никто не отозвался. Он прошел еще немного, крикнул снова и услышал гудение позади себя. Звук удалялся. Аверин развернулся, побежал за ним, крича, но оступился, подвернул и без того болевшую ногу и, проковыляв по инерции еще несколько шагов, остановился. Звук исчез.
Аверин почувствовал, что весь дрожит; холодная волна ходила внутри него и не находила выхода. Он попробовал зажечь погасшую сигарету, но отсыревшие спички пшикали, не давая огня. Нервное возбуждение овладело им, он понял, что не может просто так вернуться к машине и ждать неизвестно сколько, пока не схлынет туман.
За рекой, насколько он помнил, километрах в трех-четырех, если перебраться через мост, была деревенька. Там, предположил Аверин, обязательно найдется тракторист и можно будет попробовать вытянуть машину. Мысль о возможности какого-то полезного действия приободрила его. Он прошелся, намеренно твердо становясь на пострадавшую ногу, и решил, что идти сумеет вполне.
Дорога была плохая. Пешком это ощущалось даже сильнее, чем за рулем. Неровности ее отзывались болью, и Аверину приходилось выбирать место для каждого нового шага. Но иногда туман густел, и вглядываться под ноги теряло всякий смысл.
Мерное движение успокоило его. Авария как бы отошла на второй план. Да и то — она была лишь дополнением к жизненным сложностям Аверина. Если бы все беды заключались в этом! Эх, если бы Надежда... Аверин попробовал отогнать неприятные мысли, но ничего из этого не вышло — самое время было для них сейчас, в этой одинокой дороге.
Надежда расцветала, когда он появлялся, хотя, похоже, и играла немного — ей хотелось нравиться ему все время, каждую минуту. Самолюбию Аверина это льстило. Случалось, ее чрезмерное внимание утомляло его, но чаще, почти всегда, он сам включался в игру и нес сущую чепуху, которой устыдился бы в другое время. После, вспоминая такие моменты, Аверин сравнивал себя с птицей, отдыхающей на островке посреди бушующего океана, и сравнение это не казалось ему ни глупым, ни чрезмерно красивым.
А Надежда желала раздвинуть островок до размеров самого океана. О, как портилось всякий раз у нее настроение, когда Аверину наставал срок уходить. «Ты обращаешься со мной, как с куклой! — упрекала она Аверина и тут же частила: — Приходи завтра, ну приходи же! Что тебе стоит! Выдумай что-нибудь, ты же умный, ты умеешь выдумывать!» Аверин добросовестно выдумывал и приходил, но при расставании снова выслушивал упреки и просьбы и снова обещал, порой заранее зная, что обещания не выполнит. Неожиданно получилось, что лгать приходится не только жене, но и Надежде. Ну как, в самом деле, можно было не прийти к ней, сославшись на то, что жена в кои веки купила билеты в театр? И не пойти в театр тоже было нельзя, потому что перед этим он под разными предлогами несколько раз увиливал от семейных мероприятий. Аверин звонил Надежде и пускался, не решаясь сказать правду и оттого злясь на себя, в путаные объяснения. В эти минуты островок уже не казался ему таким приветливым, каким был сначала.