Тайна всех (сборник)

Вечер пошел под откос. Жена делала сыну массаж, безостановочно мяла, распластав на простыне, маленькое тельце, приговаривая как заведенная: «Ну, откашливайся! Ну же, ну!..» — но едва Аверин заглядывал в комнату, она переключалась на него и начинала выкрикивать все те же стершиеся от постоянного употребления слова. Аверин брел на кухню, но там сидела, поджав губы, теща, снова выходил на лестницу, топтался в коридоре — словом, не знал, куда приткнуться.
  
Жена была права и не права. Права — потому что сына спасала и терпела семилетнюю холодную войну Аверина с тещей, и все хозяйство на себе тянула, а главное — этот аргумент, правда, ей был неизвестен — потому, что в жизни Аверина существовала Надежда. А не права — потому что за сына Аверин переживал ничуть не меньше ее и кровь не он пил из тещи, а теща из него, а самое важное — не права, потому что у Аверина наконец утряслось с работой, и пусть зарплата не Бог весть какая, но все же теперь можно будет купить ей зимние сапоги и с долгами, которых наделали, раскрутиться; а что до машины — для работы нужна ему машина, и бензин, наверное, будут оплачивать; насчет бензина, если честно, Аверин и сам сомневался.
Раньше он работал в школе, потом инструктором в райкоме комсомола, а когда комсомол приказал долго жить, пристроился в бывшей партийной газете, которая, хоть и объявила себя независимой, тоже долго не протянула, и в трудовом стаже Аверина случился большой перерыв. Поначалу он усердно искал работу, но, встречая отказ за отказом, постепенно сник и перестал что-либо предпринимать. Почти каждый день он выходил из дому со значительным видом: дескать, сегодня все должно разрешиться наилучшим образом, — но никуда не шел, а просто слонялся по улицам и предавался пустым, прежде несвойственным ему мечтаниям. Неясно, чем бы все это закончилось, но вмешалась теща. За вечерним чаем, обращаясь, как всегда, будто и не к Аверину, а в открытое пространство за окном, она сообщила, что звонила подруге, которая работает в торгово-закупочной фирме при мясокомбинате, и та завтра ждет Аверина. На следующий день Аверин вручил крашеной молодящейся даме купленную на тещины деньги коробку конфет и был представлен своему будущему начальнику, толстенькому коротышке в кожаной куртке, который, оглядев Аверина, оценивающе хмыкнул и сказал что принимает его на должность заготовителя с минимальным окладом — ну а там Аверин сам должен себя проявить.
Работа на первый взгляд была несложная — ездить по районам и договариваться о поставках скола, — но не по характеру Аверина; в прежние времена одна мысль о таком занятии вызвала бы у него отвращение, но сейчас, устав от безденежья, он не давал воли эмоциям и мотался по области, честно, хотя и без особой пользы для фирмы отрабатывая свой хлеб. Попыток сблизиться с новыми коллегами он не делал — в глубине души надеялся, что долго здесь не задержится; впрочем, и коллеги отнеслись к нему без интереса: пригласили как-то в конторе к нехитрому застолью — он отказался, на том и кончилось.
Ощущать себя белой вороной Аверину было не впервой. С детства он отличался скованностью, и, хотя со временем научился управлять собой, у него иногда случались приступы труднообъяснимой робости. В райкоме его быстро раскусили и немало потешились, наблюдая, как он мычит, не находя слов в разговоре с каким-нибудь подконтрольным секретарем. Правда, комсомольско-партийная карьера Аверину все равно не светила — связей он не имел и в инструкторы попал случайно, на волне очередной кампании по обновлению кадров; предложение из райкома сделали, как раз когда он твердо решил уходить из школы, где преподавал историю.
Так уж сложилось у него, что нигде не удавалось закрепиться всерьез и надолго; и более того — никогда не появлялось такого желания. Незаметно, понемногу он стал ощущать себя щепкой в бурном потоке. А какой спрос может быть с щепки, которую несет к предопределенному потоком финалу? Всякий раз, думая о своем существовании как о цепочке неслучайных и не зависящих от собственной воли обстоятельств, Аверин, как ни странно, испытывал облегчение. Рассуждения его на этот счет были достаточно смутны и в последнее время затевались, в сущности, ради простого вывода: завись Аверин исключительно от самого себя, никогда бы он не вляпался в эту историю с Надеждой...
А жена как чувствует. Сегодня утром, уже в пальто, он вошел в комнату, наклонился над ее щекой и увидел открытые глаза. «Не надо», — сказала жена, и Аверин понял, что вчера она не доругалась; ясно было, что дело не в нем — устала жена, смертельно устала, и нервы не выдерживают, — но все равно мелькнула мысль, что знает жена про Надежду, неведомо как, а знает, и потому ведет себя с ним так резко.
С Надеждой Аверин познакомился, еще когда работал в школе; ее прислали на подмену ушедшей в декрет математички. Женский педколлектив дружно Надежду невзлюбил: она являлась на уроки в невероятных полосатых бриджах, курила не украдкой в туалете, а прямо в учительской, что позволял себе один директор, и могла вклиниться в разговор словесниц с невинным вопросом, доводилось ли им читать Хармса в подлиннике; словесницы отвечали с вызовом, что иностранными языками не владеют, а Надежда сочувственно кивала и бормотала что-то про кухарок. Педколлектив на кухарок обижался, а Надежда замечала, что не видит в этом слове ничего обидного, так как имеет в виду тех кухарок, которые могут управлять государством. Нарвавшись таким образом на скандал, она кротко замолкала и стоически выслушивала все, что приходило оппонентшам в разгоряченные головы.
Малочисленная мужская часть коллектива, в отличие от женской, испытывала к Надежде любопытство и симпатию, и Аверин не составлял исключения. Но ничего тогда между ними не было и быть не могло, потому что Аверин недавно женился и строил радужные семейные планы. Вес состоялось значительно позже, когда Аверин уже работал в газете. Он возвращался домой в битком набитом автобусе и печально размышлял о том, как не складывается на работе и как не складывается дома, когда заметил сидящую у окна Надежду. И так ему не хотелось в тот день идти домой, где все время одно и то же и ничего нельзя изменить, что он, сам себе изумившись, попросился в гости — а Надежда как будто даже обрадовалась этому; они проговорили чуть ли не до полуночи, и потом ему пришлось выдумывать жене про срочное редакционное задание и отсутствие в пределах досягаемости телефонов. Через неделю он зашел к Надежде без приглашения, и как-то само собой получилось, что стал приходить все чаще и чаще, выкраивая время всеми доступными способами и расчетливо обманывая жену.
Он не задумывался, куда это может его завести. Просто ему было очень плохо дома, и он нашел место, где ему хорошо. Словно в его жизни — компенсацией за все неприятности — появился сам собой островок, где можно жить, как хочется. Надежду он, пожалуй, и вовсе не брал в расчет. Когда однажды, вернувшись из командировки на сутки раньше срока, он поехал не домой, а к Надежде, то даже не предполагал чего-нибудь иного, кроме того, что случилось. Надежда без суеты накормила его, разложила диван, бросила на простыню две подушки и спокойно, будто делала это при нем много раз, разделась. Аверин обнял ее и повалил на постель, и сам стащил с нее остатки одежды, и, одной рукой продолжая обнимать, мять ее дрожащее тело, другой стал расстегивать на себе брюки; это было неудобно, пуговицы выскальзывали из пальцев, и Надежда помогла ему.
Но удивиться Аверину все-таки пришлось. Когда брюки были отброшены, Надежда, до того раскрытая вся, зажалась, сдвинула ноги; он ничего не понял и не ослабил напора; только переломив сопротивление и услышав, как она шепчет: «больно... больно!..» — Аверин сообразил, в чем дело, но не остановился и энергично завершил начатое, как это когда-то — когда дома еще все шло хорошо — было принято у них с женой.
  
Потом, когда они лежали, отодвинувшись друг от друга, и курили, Аверин ляпнул неожиданно для себя расхожую пошлость о невинности, которая у женщин за тридцать из достоинства превращается в недостаток. Надежда обиделась, и он обнял ее, успокаивая и извиняясь одновременно, и почувствовал, что не может удержаться и ей опять будет больно, и оттолкнулся, откатился на край дивана; но Надежда поняла его неправильно — обида еще жила в ней, — она сделала попытку встать, и ему ничего больше не осталось, как снова обнять ее. Он прижал ее к себе и отключился, растворился в нахлынувшей горячей волне — если бы мог задуматься, все равно не ответил бы, откуда в нем, замотанном, взялось столько желания.