Кларисса Оукс (ЛП)

Это работало в обе стороны: сюрпризовцы тоже пытались угадать, что на уме у капитана. Продвигаясь вперёд в сопровождении Пуллингса и каждого из отрядных офицеров поочередно, он оставлял после себя уныние и тревогу. Несмотря на купание, завтрак и даже отличный устойчивый ветер, сердце его по-прежнему полнилось гневом и негодованием. Работы на корабле производились небрежно, что выставило его в дурном свете – все эти ругательства, крики и шум, не достойные ни моряков, ни офицеров, при выполнении простейшей процедуры, с которой прежняя команда «Сюрприза» управилась бы без малейшей суеты, достаточно было приказа «Сняться с якоря» – то есть так, как положено на военном корабле, а не на безалаберном капере. Это было поругание святынь, и, проходя вдоль строя, капитан буквально исходил недовольством. Улыбнулся он только однажды, когда подошёл к отряду главного канонира, где при мистере Смите находился Рид, впервые официально появившийся на палубе после несчастного случая.
  
– Рад вас снова видеть, мистер Рид, – сказал Джек. – Вы ведь здесь с позволения доктора?
– О, так точно, сэр; он считает, что я вполне годен к исполнению... – начал было Рид, но тут его начавший уже ломаться голос сорвался и превратился в глухое карканье: – ...несложных обязанностей.
– Очень хорошо. Но всё равно вам надо беречь себя. У нас не так много моряков на борту.
Далее он проследовал к Оуксу и фор-марсовым, отряду, который был всегда самым весёлым на корабле, но сейчас выглядел самым обеспокоенным. Это отчасти объяснялось чувством вины, а проявлялось в том числе преувеличенным вниманием к чистоте и красоте воскресных нарядов в попытках смягчить гнев; но было нечто ещё, что капитан не мог уловить. Он прошёл мимо с суровым лицом, не услышав ни одного тихого замечания, которыми обычно сопровождались построения. Затем к баковым и далее к Джемми-птичнику и его подопечным. «Как же они быстро растут», – подумал он. «Наверное, Фанни и Шарлотта уже такие же длинноногие». И хотя он приветливо посмотрел на девочек и спросил у них, как дела, они глазели на него более обеспокоенно, чем обычно. В их теперь уже далёком детстве в Меланезии официальные сборища иногда заканчивались человеческими жертвоприношениями – достаточное основание для тревоги, но помимо этого они гораздо лучше капитана чувствовали настроение матросов; так что их страх достиг невиданных высот, и они дрожали, отвечая ему.
Стивен и Мартин сидели в пустом лазарете, стараясь не помять выходную одежду, и слушали, как Падин гремит хирургическими инструментами, заканчивая полировать их и раскладывать в надлежащем порядке. Нарушив молчание, Мартин тихо произнёс:
– Я должен полнее объяснить вам своё вчерашнее поведение. Я не пошёл с вами и миссис Оукс потому, что уже некоторое время испытываю – как бы это сказать? – влечение, растущее влечение к ней, потакать которому было бы преступно. Я понял, что должен избегать её общества даже ценой неискренности и невежливости, о которых я, уверяю вас, Мэтьюрин, очень сожалею.
– Вы ничуть меня не обидели, мой дорогой Мартин, – сказал Стивен, пожимая ему руку. – Конечно, лучше сбежать, чем сгореть; а если оставить в стороне мораль, то с чисто научной точки зрения мы зато сумели охватить существенно бóльшую территорию.
– Потому-то я и сломал свой альт, – продолжил было Мартин свою мысль, а затем, осознав слова Стивена, хлопнул себя по карману и воскликнул:
– Точно! На обратном пути мы с доктором Фальконером присели между старых, трухлявых деревьев, поваленных каким-то давним ураганом – полагаю, вы не оказывались в подобном месте – и там я обнаружил огромное разнообразие жуков. Вот, – он вытащил из кармана плоскую коробочку. – Я собрал несколько и прошу вас их принять.
Стивен открыл коробочку и наклонился к свету.
– Какая славная добыча! – воскликнул он. – Дровосеки все до единого; нет, этот скорее из пестряков – какие цвета! Сэр Джозеф остолбенеет, а я вам бесконечно благодарен. Вижу, они все дохлые?
– Да, я не мог вынести их постоянных безнадёжных попыток выбраться, этот скребущий звук. Так что умертвил их винным спиртом.
Падин высунул голову из люка как кролик из норы и тут же втянул её обратно. «Дорогой господин, «сам» над нами», – нервно прошептал он, естественно на ирландском.
– Наверное, мне следует предупредить вас, что капитан намеревается пригласить вас пообедать с ним, Пуллингсом, четой Оуксов и мной.
– О, благодарю, – ответил Мартин с вымученной улыбкой. – Теперь, когда я заранее предупреждён, я смогу сохранять самообладание в течение обеда.
И всё же, когда Джек, исполнив ритуал осмотра лазарета, обратился к нему: «Мистер Мартин, я надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас сегодня на нашем обеде?» – Мартин ответил:
– Увы, сэр. Прошу меня извинить. Я крайне неважно себя чувствую, и даже вынужден воздержаться от церковной службы, но позвольте сказать, что я высоко ценю вашу доброту. Мне и впрямь очень нехорошо, только в таком на редкость нездоровом состоянии человек может отказаться от приглашения своего патрона и командира.
Отказываться от приглашения капитана на флоте было категорически не принято – это приравнивалось к декларации враждебных намерений, что граничило с мятежом, если не с государственной изменой; но Джек, который не считал ни Стивена, ни Мартина полноценными моряками, отреагировал совершенно спокойно, предположив, что тот съел что-то не то на Аннамуке, и посоветовал прилечь.
– Подушка – лучшее лекарство для мужчины; хотя мне и не следует говорить такое в обществе медиков. – Затем попросил посоветовать псалмов помрачнее и продолжил свой обход.
Когда они с Пуллингсом приближались к канатному ящику, дорогу им перебежала крыса, и Джек воскликнул:
– Будь я проклят! Это же здесь мы нашли миссис Оукс, переодетую мальчишкой. На самом деле, если задуматься, не такое уж далёкое событие ни в смысле времени, ни в смысле пройденного расстояния, а она уже кажется такой же частью корабля, как носовая фигура.
Пуллингс, который в равной степени почитал и ненавидел эту фигуру, что-то пробормотал в знак согласия, а Джек после паузы продолжил:
– Как ты думаешь, где она тогда раздобыла штаны? Оуксу они были явно малы.
– Они принадлежали несчастному Миллеру, сэр, – ответил Пуллингс, подразумевая мичмана, погибшего в их последнем бою. – На распродаже вещей у грот-мачты Рид купил его форму в надежде, что дорастёт до штанов ко времени, когда мы окажемся в Новом Южном Уэльсе. Однако не дорос, ну и, думаю, уступил их — но это я только предполагаю, сэр. Как было на самом деле, я не знаю, – добавил он, не желая показаться доносчиком.
– Вполне вероятно, – согласился Джек, вспоминая юного Миллера. — Они схожего размера.
Больше он ничего не сказал до того, как они вышли опять на свет дня, такой яркий, что пришлось прищуриться, но это заодно ясно показало команде, что внизу не произошло ничего, могущего изменить настроение шкипера, и что истинный ад близок.
Широкое открытое румяное лицо Джека Обри с голубыми глазами никакая мимика не делала злобным или некрасивым, но обида за корабль и затаённая ненависть к тем, кто так с ним поступил, придали ему выражение львиной ярости, производившее на удивление устрашающий эффект. Не изменилось оно и во время богослужения, строгого ритуала, на сей раз не смягчённого присутствием преподобного Натаниэля Мартина; тот хоть и не был силен в проповедях, всё же добавлял человечности, которой так не хватало сегодня. После обычных молитв, прочитанных решительно и сурово, и покаянного псалма команда услышала, как капитан, ещё немного возвысив свой и без того громкий голос, начал зачитывать наводящий ужас Свод законов военного времени – ещё более неумолимым тоном. Он сильнее обычного сделал упор на словах: «Если какой-либо офицер, матрос, морской пехотинец или иной служащий во флоте осмелится на ссору с вышестоящими офицерами, будучи при исполнении обязанностей, или не подчинится любому правомерному приказу кого-либо из вышестоящих офицеров – каждый такой человек, будучи признан виновным... будет казнён». «Если кто-либо во флоте устроит ссору или драку с кем-либо из сослуживцев, или попытается вызвать какую-либо ссору или беспорядки с помощью недостойных или оскорбительных речей или жестов, он, после признания его виновным, должен понести наказание, соответствующее его преступлению.» И затем: «Никто из лиц, состоящих на службе во флоте или имеющих к ней отношение не должен... нерадиво исполнять возложенные на него обязанности или оставлять свой боевой пост под страхом смерти…»