Кларисса Оукс (ЛП)

Из-за присутствия миссис Оукс и девочек он пропустил статью двадцать девятую, каравшую повешением за содомию, и сразу грозно зачитал тридцать шестую: «За все остальные преступления, не являющиеся уголовными… которые не перечислены в данном Своде, или для которых в данном Своде наказание не определено, должны последовать наказания в соответствии с законами и традициями, принятыми в подобных случаях в море», и после этого пристально посмотрел на собравшихся, так что те вспомнили о самых жестоких морских обычаях, вроде протаскивания под килем; из-за этого Эмили, которая была трусливее Сары и заметила, как изменилось лицо Джемми-птичника, опять начала хныкать.
  
Закончив чтение и проведя полуденные измерения, капитан отпустил матросов на обед — с тем аппетитом, который они смогли вызвать при помощи грога, и начал, как часто в последнее время, отмерять милю за милей вдоль наветренного борта квартердека.
Пробили «Сердцевину дуба», подавая сигнал к обеду в кают-компании, число участников которого уменьшилось: Мартин скрывался в своей каюте с парой припрятанных сухарей. Капитан в элегантном белом жилете ходил туда-сюда, суровый, как судья, выносящий смертный приговор. Ничто не предвещало весёлого собрания.
И всё же у Джека было превосходное представление о гостеприимстве: когда он только поступил на службу, то оказался под началом племянника любезного адмирала Боскауэна, а этот офицер придерживался традиции своего дяди, известной всему флоту – традиции, которая соответствовала природным душевным наклонностям капитана Обри. Поэтому, когда Киллик явился, чтобы сообщить, что доктор снаряжён и напудрен, парадный мундир его чести висит на спинке стула, а гости уже на одном якоре, он мгновенно просветлел и поспешил вниз по сходному трапу в каюту, которая формально считалась его спальней, но сейчас из-за малочисленности обедающих была превращена в столовую, где среди орхидей сверкало серебро — Килликова радость, а на стуле во главе стола висел мундир. Джек обрядился в великолепие золотого шитья и эполет, быстро оглядел стол и каюту, а затем прошёл в салон, где стояли наготове для гостей его скудные запасы джина, настоек и мадеры.
Гости прибыли все вместе, небольшие препирательства об очерёдности были слышны с галфдека; но война закончилась не начавшись, и в капитанскую каюту они зашли в соответствии с установленным порядком. Миссис Оукс, Багряная Жена [22], как сифиане и некоторые другие её называли, вошла первой, одетая в своё бывшее свадебное платье, теперь немного переделанное; она присела перед капитаном Обри в изящнейшем реверансе с идеально прямой спиной, точно подгадав под качку, и отошла в сторону, чтобы пропустить Тома Пуллингса, почти такого же блистательного, как сам капитан; затем появился Стивен – как простому хирургу, то есть уоррент-офицеру, галуны на синем мундире ему не полагались, но разрешались вышитые петлицы на воротнике; самым последним был Оукс, у него никаких знаков отличия не было, и единственным украшением служили отполированные до ярчайшего блеска пуговицы.
Однако он был веселее всех в компании, улыбался и посмеивался про себя; очевидно, что он перед встречей подкрепился грогом, и когда Джек спросил Клариссу, что ей принести выпить, она ответила, что будет рада разделить с супругом его бокал мадеры, в такой свойственной всем жёнам манере, что женатые мужчины, включая Киллика с помощником, в душе улыбнулись. Но, когда по звону склянок они проследовали к столу, Клариссу посадили справа от Джека, с другой стороны от неё сел Стивен, а напротив – Пуллингс; Оукс оказался слева от Пуллингса, так что от жены его отделяло всё пространство стола. Правда, он часто посматривал на неё с какой-то собачьей преданностью и, поймав её взгляд, говорил Киллику «Хватит», когда тот едва успевал налить ему половину бокала.
И всё же ни ограничение в вине, ни зловещая атмосфера на корабле не сказались на настроении Оукса, и Стивену, который сидел прямо напротив, показалось, будто недавно что-то произошло между ним и Клариссой, какое-то новое понимание, возможно, скреплённое делом.
– Доктор, – заговорил Оукс, перегнувшись через стол и улыбаясь. – Вот вы человек учёный, а вы знаете, что это такое – чем больше от него отрезаешь, тем больше оно становится?
Стивен задумался, наклонил голову, отпил глоток вина и среди выжидательного молчания произнёс:
– Может быть, сельдерей?
– Нет, сэр. Не сельдерей, – ответил Оукс с явным удовлетворением.
Другие предположили сено, бороду, ногти; Киллик шепнул Стивену на ухо: «Попробуйте хрен, сэр». Но никто не угадал, и в итоге, когда уносили посуду после супа, Оуксу пришлось объяснить, что чем больше отрезаешь от дыры – например, на одежде – тем она больше.
Все признали его правоту, даже Пуллингс отвлёкся от переживания своей вины за нынешнюю обстановку на корабле и сказал, что это очень хорошо придумано – одна из умнейших вещей, что он слышал; Джек тоже теперь смотрел на Оуксов с каким-то новым уважением. А с галфдека, где готовили к подаче рыбу, доносился голос Киллика, объяснявшего своему помощнику и Криворожему Джеку этот кажущийся парадокс.
Оуксы скромно наслаждались этим триумфом, пока ели рыбу – благородное создание, похожее на бонито, но с пурпурными пятнами; Джек в это время объяснял Клариссе теорию пассатных ветров, Пуллингс с вежливым вниманием слушал, не отрывая от него взгляд, а Стивен изучал анатомию рыбы.
– Доктор,– сказал Оукс, полностью очистив тарелку. – Помните таверну «Батхерст» в Сиднее? Так вот, туда захаживал один солдат с парой друзей, и мы играли по полпенни за вист, и после каждых двух-трёх робберов он выкуривал трубку. И вот как-то раз он сидит без трубки. Мы его спрашиваем: «Разве ты не будешь курить?» – «Нет», – отвечает он. – «Вчера вечером я раскурил трубку свёрнутым листком, на котором была напечатана какая-то баллада, и с тех пор слышу в голове пение. Уверен, это та самая баллада.”
Стивен заметил обеспокоенное выражение на лице Клариссы, но супруг, вдохновлённый тем, как приняли его выступление, не заметил её взгляда и пустился рассказывать о человеке, который носил волосы ниже плеч, а когда лысый товарищ спросил его, почему он их так отрастил, ответил – хочу узнать, смогут ли они вырасти настолько, чтобы дать семена, которые можно будет посеять на лысых макушках.
– Отлично, отлично, мистер Оукс, – воскликнул Джек, стуча ладонью по столу. – Ваше здоровье, сэр.
Когда подали жареную свинину, он выпил за каждого из гостей, и в особенности за Клариссу: на его взгляд, под воздействием солнца и свежего ветра она стала выглядеть гораздо лучше.
– Возвращаясь к моим пассатам, мэм, – продолжал он. – Я надеюсь, что мы скоро столкнёмся с теми, что дуют с северо-востока, и тогда вы увидите, на что способен этот корабль, потому что нам придётся лавировать против ветра, галс за галсом, а «Сюрприз» отличный ходок в бейдевинд – ничто так не мило этому кораблю, как идти круто к устойчивому крепкому ветру.
– О, мне наверняка понравится, – ответила Кларисса. – Нет ничего более восхитительного, чем стоять, держась обеими руками, в то время как корабль сильно кренится, и брызги проносятся вдоль борта.
Она говорила с искренним воодушевлением, так что Джек одобрительно посмотрел на неё – даже более чем одобрительно – и быстро опустил глаза, чтобы никто не заметил его восхищения.
– Доктор, – обратился он через стол. – Бутылка у вас.
Оукс какое-то время молчал. Молчал, пока подавали пудинг с изюмом и пока его ели; но, проглотив последнюю ложку своей порции, поднял бокал и, счастливо улыбаясь всем сидящим за столом, продекламировал:
  
Жить надо с удовольствием, поверьте:
Ничто нас не убьет быстрее смерти.
А вот на форкастеле в последнюю собачью вахту веселья было мало, хотя вечер выдался прекрасный, спокойный и по всем статьям подходящий для танцев, которые обычно устраивали в это время по воскресеньям; одни только девочки играли в северную разновидность классиков, которой научились у оркнейцев – но делали это тихо, а матросы наблюдали за ними, почти не разговаривая.