Кларисса Оукс (ЛП)

Позор, что такой скромной и воспитанной женщине так докучают и вынуждают её трапезничать в удручающем уединении мичманской берлоги; я уверен, что она не поощряла никого из них, даже в самой невинной манере, как это бывает на кораблях, никогда не говорила ничего вроде: «Вы не могли бы застегнуть мне эту пуговицу, у меня руки-крюки» или «Надеюсь, вам не кажется, что у меня шея слишком открыта». Нет. На том постыдном обеде в её честь в кают-компании, когда половина хозяев были немы, как рыбы, она очень смело поддерживала разговор. А мне смелость в женщинах нравится. Кстати, я совершенно ошибался насчёт Стивена, когда опасался, что он чересчур увлечён: вчера они вместе отправились на прогулку по острову и вернулись оба необыкновенно довольные и восторженные, с какими-то диковинными цветами и сумкой, полной Стивеновых птиц и жуков. Я думал пригласить её завтра с супругом на обед, отметить отплытие, но теперь уже не уверен. Я был настолько взбешён тем, какой опасности подвергся корабль из-за дурного обращения сегодня утром, что у меня нет особого желания развлекаться; да и сам Оукс, хоть и неплохой моряк, в остальном на диво скучен. Посоветуюсь со Стивеном: он сейчас как раз осматривает её в своей каюте.»
  
Накануне вечером Джек со Стивеном всласть помузицировали – доктор сидел, из-за крена упираясь ногами в специально приспособленную для этого прижимную шину от люка, а Джек играл на скрипке стоя; несмотря на это, когда капитан проснулся в начале утренней вахты в воскресенье, чувство унижения из-за позора его корабля было по-прежнему сильным, и он отчётливо помнил молчаливое удивление на лице Уэйнрайта, и как тот деликатно отвёл глаза, когда они поднялись на палубу. Где-то в подсознании у него сохранилось воспоминание о том, что ветер стихал всю среднюю вахту, поэтому он не был удивлён, обнаружив корабль под обвисшими, мокрыми от росы парусами, скользящим по серому морю с едва заметной рябью на сильной зыби, идущей с юга.
– Доброе утро, мистер Дэвидж, – произнёс он, беря курсовую доску. – Доброе утро, мистер Оукс.
– Доброе утро, сэр, – ответил Дэвидж.
– Доброе утро, сэр, – повторил Оукс.
Хотя на западе ещё виднелись звёзды и их отблески, на востоке небо достаточно посветлело, чтобы можно было разглядеть доску; а по состоянию неба по правому борту Джек понял, что затишье долго не продлится.
– Акул видели? – поинтересовался он. Дэвидж окликнул дозорного: нет, никаких акул совсем не видать, сэр.
– Я гляну под кормовым подзором, сэр, – сказал Оукс. – Иногда у нас там попутчики.
Минутой спустя он сообщил:
– Всё чисто, сэр.
– Спасибочки, мистер Оукс, – ответил Джек. Он прошёл к ограждению переходного мостика, повесил рубаху и штаны на леер, набрал полную грудь воздуха и нырнул поглубже.
Он слышал шипение пузырьков позади, вес тела как будто изменился, вода была достаточно прохладной и чудесно освежала. Он энергично проплыл с полмили и развернулся, рассматривая корабль, его дифферент, его совершенные обводы, то, как он поднимается и опускается, иногда совсем исчезая из виду за вздымающимися волнами зыби. Солнце поднялось уже достаточно, чтобы всё небо посветлело, окрасившись в нежно-голубой цвет, и Джек чувствовал тепло лучей на затылке. Но остаток мрачных мыслей всё равно сохранялся, и он не мог радоваться всем своим существом. Неодолимая ярость, однако, полностью рассеялась, когда, находясь в двадцати ярдах от фрегата, он заметил миссис Оукс, облокотившуюся на поручни квартердека, у самой кормы.
– Святые небеса, – вскричал он про себя. – Она же может увидеть меня голым. – Немедленно нырнув, он поплыл изо всех сил, чтобы продвинуться как можно дальше на одном глотке воздуха.
Ему не стоило переживать и задерживать дыхание до почти болезненного предела, потому что с одной стороны Оукс спешил к жене, чтобы прикрыть ей глаза, а с другой – Киллик с полотенцем, чтобы прикрыть самого Джека.
Киллик, который заметил приближение капитана издалека, с удивительной точностью подгадал время его первого завтрака – как служитель, которому приходится жить в одной клетке со свирепым могучим львом, должен успеть подготовить куски конины к тому моменту, когда в зверинце прозвучит первый удар колокола.
В кои-то веки Стивен присоединился к этому самому первому завтраку. Он был так поглощён шифрованием, что не успел изучить даже десятую часть образцов растений, а птицам и их паразитам вообще не смог уделить сколько-нибудь пристального внимания. Мысль об этом заставила его вылезти из постели при первых признаках рассвета, потому что он буквально дрожал или даже бурлил от возбуждения, знакомого ему с самого раннего возраста, когда он семилетним впервые увидел дабецию, а на следующий год лощину, заросшую рыжиком посевным, и всего лишь пару недель спустя – пиренейскую выхухоль, редкую и злонравную родственницу землеройки.
– Я тут только что чуть не продемонстрировал миссис Оукс ужасное зрелище, – сказал Джек, когда оба в молчании выпили по две чашки кофе. — Я уже плыл обратно и находился на расстоянии пистолетного выстрела, когда заметил её у поручней. Если бы она посмотрела в мою сторону, увидела бы голого мужчину.
– Да, это действительно было бы неподобающе, – ответил Стивен. – Передай, пожалуйста, кусок плода хлебного дерева. – Он припомнил более ранний случай, когда миссис Оукс действительно лицезрела голого мужчину через портик в каюте, где он её осматривал, оставаясь совершенно невозмутимой. Тогда Джек стоял в лодке, раздавая указания по подъему каната, перерезанного острыми кораллами, и собирался нырнуть сам; Кларисса рассматривала его с некоторым интересом.
– Капитан Обри очень видный мужчина даже по меркам Ирландии, не так ли? – спросила она. – Но как же он чудовищно изранен, правда?
– Едва ли я смогу сосчитать все его раны, которые мне пришлось зашить и перевязать, или мушкетные и пистолетные пули, которые я извлек, – сказал Стивен. – Но, как вы, должно быть, видите, мэм, они все почётные и находятся спереди, кроме тех, что сзади.
Это было задолго до их прогулки по Аннамуке. На самом деле, это был первый раз, когда он заметил нечто странное в её отношении к мужчинам, почти болезненно ненормальное, что привело его в замешательство, поскольку ни выражение лица, ни повседневное поведение не выдавали никаких нарушений в её жизни. Он всё ещё думал о ней, когда Джек сказал:
– Кстати о миссис Оукс: давно не слышал, как она исторгает вопли из альта Мартина, да и игру его самого, если на то пошло.
– Кажется, я понимаю его слова о неподходящем устройстве шеи или, возможно, головы. Как, по-твоему, вышло, что так мало людей играют на альте? На сотни тех, кто пытается освоить скрипку, едва ли находится один, который пробует альт. И это при том, что альт звучит — или может звучать – весьма приятно.
– Не могу тебе с уверенностью сказать. Возможно, альт не так легко достать. Возможно, им сложнее овладеть: подумай, как редки действительно первоклассные музыканты, сравнимые со скрипачами вроде Крамера или Крейцера, скажем, в моцартовском… Войдите. Том, заходи и садись, – воскликнул он, наливая ему чашку кофе.
– Благодарю, сэр. Я зашёл только потому, что в прошлый раз забыл спросить, хотите ли вы сегодня оснастить церковь.
– Да, – ответил Джек, и его лицо опять помрачнело. – Церковь, как ничто иное, вносит в жизнь понимание порядка. Но только покаянные псалмы и Свод законов.
Церковь в полном смысле слова, с тентом над квартердеком; но до церкви прошла церемония смотра отрядов, официальная проверка всех матросов, выстроенных в ряды вместе с отрядными офицерами, и их боевых постов. По мнению Джека, это была одна из лучших возможностей для капитана прочувствовать настроение команды. Проходя мимо строя, он мог посмотреть в глаза каждому матросу, старшине или унтер-офицеру на борту; и он будет полным тупицей, если по выражению или отсутствию такового на их чисто вымытых и свежевыбритых лицах не получит хоть какого-то представления об общем состоянии духа на корабле.