Кларисса Оукс (ЛП)
Силы были практически равны, и обе стороны обращались с нами учтиво; но когда мы пришли в Пабэй в последний раз, чтобы присоединиться к нашим кораблям – «Трулав» капитана Уильяма Харди и «Хартсиз» Джона Трумпера – я понял, что ситуация изменилась. При Калахуа теперь была группа каких-то европейцев, некоторые вооруженные мушкетами, и он поссорился с обоими нашими капитанами. Он хотел, как он выразился, позаимствовать их пушки, но не просил об этом напрямую и не настаивал, пока Харди не оказался в затруднительном положении, потому что ему пришлось кренговать корабль из-за открывшейся течи. Когда я появился, капитаны всё ещё пытались тянуть время, но к тому моменту Калахуа под тем или иным предлогом – кража, прелюбодеяние, прости Господи, прикосновение к табуированным фруктам или деревьям – схватил бóльшую часть их людей, и когда я пришёл к нему с визитом, он заявил, что корабли не получат ни воды, ни припасов, а матросов не освободят, пока его требования не будут удовлетворены. Было в его поведении что-то странное, лживое и чересчур самоуверенное; он постоянно откладывал наши встречи – то он в отлучке, то спит, то не в духе.
И как-то раз, когда он действительно отправился в горы со своими европейцами, на горизонте появился наш четвёртый корабль – «Кауслип», капитана Майкла Мак-Фи. Я просигналил им, чтобы не входили в залив, и отправил одного из наших матросов-гавайцев к Мак-Фи с просьбой пополнить запасы воды в Иаху на территории Пуолани, если это необходимо, а затем что есть духу мчаться в Сидней, чтобы рассказать, как с нами обошлись.
До того как Калахуа вернулся, в порт прибыли два больших пахи, одно из которых принадлежало моему старому другу, близкому другу, вождю Оаху, последнему из молокаи с Сандвичевых островов, и я узнал, почему Калахуа был так самоуверен. Он ждал прибытия «Франклина», мощного приватира с двадцатью двумя девятифунтовками, который ходил под американским флагом, но с командой из канадских и луизианских французов. И в самом деле, хотя Калахуа скрывал от нас своих белых знакомцев, мне случалось их видеть, и они определённо общались между собой по-французски, а заметив меня, переходили на чертовски странный английский. Я узнал, что владелец приватира, француз, заходил на Гавайи нанять матросов, но не умел держать язык за зубами и постоянно болтал, поэтому рассказал красотке с Маркизов, которая сама наполовину француженка, что Калахуа не стоит и понюшки табаку, мерзкий тип, насквозь лживый, и как только обе стороны, север и юг, всерьёз ослабят друг друга, Калахуа пристукнут, боевые каноэ Пуолани, её главную силу, разнесут парой залпов, и Моаху по воле народа и тех уцелевших вождей, которые понимают, что для них лучше, будет объявлен французским владением. Местных научат кричать «Вив лямперёр [14]», что будет вполне логично, потому что корабль был снаряжён на деньги французского правительства. Но как только война закончится, там установится совершенно другой порядок, со всеобщим равенством, общей собственностью, справедливостью, миром и достатком – и всё будет решаться совещательно.
– Это придает делу совершенно другой оборот, – произнёс Джек, с большим облегчением подумав о Стивене.
– Так и есть, сэр. Поэтому я поставил дозорного в ожидании «Франклина». С «Трулав» ничего поделать было нельзя, его кренговали прямо в деревне, так что даже прилив бы не помог. Но мы с Трумпером, капитаном «Хартсиза», по мере возможностей подготовили наши корабли, хотя они были снаряжены, как обычные торговые суда. Тем же вечером дозорный спустился, крича, что вблизи берега под малыми парусами идёт корабль, направляющийся в залив. Мы задержались там так надолго, что уже вернулись пассаты; ветер был северо-восточным, но, слава Богу, достаточно северным, чтобы мы смогли протиснуться мимо южного мыса, идя в крутой бейдевинд. «Хартсиз» шёл первым и отделался всего парой дыр в марселях, но «Франклин» нёсся полным ходом, не жалея рангоута, разбрасывая носовую волну шириной с фок и стремительно сокращая дистанцию стрельбы. «Дэйзи» никогда не была скоростным судном; они дали по нам бортовой залп, которым убили нашего плотника, его помощника и разнесли вдребезги шлюпки на рострах. Такого разрушительного залпа мне раньше видеть не приходилось, и я подумал, что если так пойдёт, мне придётся сдаться. Но нам повезло: его следующий залп пролетел у нас над головами, и, пока они перезаряжались – по вашим меркам, сэр, чертовски медленно, я бы сказал, – я с удовлетворением увидел, как их фор-стеньга падает за борт. Мне хочется думать, что это мой выстрел из ретирадного орудия перебил бакштаг, но более вероятно, что это случилось из-за непомерного давления парусов. Как бы то ни было, он привёлся к ветру и не приказал рулевым преследовать меня по извилистому проходу между рифами.
Тем временем фрегат продвигался вперёд, и Уэйнрайт, взглянув на берег, произнёс:
– Кстати о проходах, сэр; наверное, мне стоит показать вашему рулевому, где тут рифы: мы совсем рядом, а за пахи следовать не стоит – они даже не представляют, какая у нас осадка.
На палубе Джек осознал, что они действительно очень близко подошли к рифу. На русленях обоих бортов стоят лотовые; Дэвидж с фор-марса-рея дает указания; Пуллингс поставил матросов на брасы и фалы, а якорь вывешен.
– Капитан Уэйнрайт проведёт корабль, — сообщил Джек Пуллингсу, и Уэйнрайт, руководствуясь знакомыми ориентирами, с таким знанием дела начал выполнять сложнейшие манёвры, что у всех отлегло от сердца.
Точнее, у всех, кроме медиков и Клариссы Оукс: она даже не предполагала наличия какой-либо опасности и была всецело увлечена приближающимся берегом, этим сияющим коралловым островом с кокосовыми пальмами, наклонёнными в разные стороны, чьи листья будто струились с безмерным изяществом, c деревней из многочисленных маленьких домиков среди беспорядочных полей и садов, и тропой, ведущей в зелень леса. В свою очередь, подзорные трубы Мэтьюрина и Мартина были прикованы к китобойному судну, которое стояло, сильно накренившись, близко к берегу; вдоль одного из бортов были устроены подмостки.
– Кажется, это обыкновенный стáрик [15], – заявил Стивен. – Я видел его на воде.
– Как вы можете говорить такое, Мэтьюрин? – откликнулся Мартин. – Обыкновенный стáрик в этих широтах?
– Он совершенно точно из чистиковых, — продолжал Стивен, наблюдая за стремительно вспорхнувшей птицей. – И я убеждён, что это обыкновенный стáрик.
– Смотрите, смотрите, – закричал Мартин. – Он кружит над кораблём. Садится на фор-марс!
Фрегат миновал рифы и теперь плавно скользил по направлению к китобою. Уэйнрайт повернул корабль носом к ветру и крикнул: «Отдавай!». Якорь с плеском упал в воду – о, какой долгожданный звук — и «Сюприз» теперь медленно смещался по мере нарастания прилива, вытравливая якорный канат на нужную длину, чтобы оказаться на достаточной глубине в пять саженей так близко от китобоя, что птицу на мачте стало отчётливо видно; она смотрела на них с очевидным любопытством.
– Если вы поедете и отобедаете со мной, сэр, – сказал Уэйнрайт, – я смогу закончить свой рассказ. Сожалею, что не могу пригласить ваших офицеров – но моя каюта на «Дейзи» забита наиболее ценными тюками с «Трулав», так что там едва хватит места для двоих.
– С превеликим удовольствием, – ответил Джек. – Но сначала не могли бы вы попросить Пакиа сказать своим людям, что они не должны подниматься к нам на борт без его разрешения? Мистер Дэвидж, мою гичку. Капитан Пуллингс, я отправляюсь на китобой; покупать всякие диковинки запрещено, пока корабль не пополнит запасы продовольствия.
Пока спускали шлюпку, к нему с переходного мостика обратился Стивен:
– Капитан Обри, сэр, взываю к вам – та птица на китобое, на краю передней площадки — то есть марса — то есть фор-марса — это обыкновенный стáрик?
– Ну, – ответил Джек, разглядывая птицу. – Я не эксперт в таких вещах, как вам известно. Но похоже, она и впрямь выглядит староватой. Её можно есть?