Кларисса Оукс (ЛП)

– Конечно, – сказал Стивен. Присутствовавшие матросы не произнесли ни слова, их лица ничего не выражали, лишь двое украдкой переглянулись. – Конечно, но в таких случаях лучше один раз нарисовать, чем сто раз объяснять, давайте поднимемся наверх и найдем бумагу и чернила.
Они едва успели дойти до двери в сопровождении Падина, как от сходного люка послышались крики, и им передали Рида, истекающего кровью. Его ударило падающим блоком так, что он упал прямо на свайку, которую держал в руке. Её неудачно заклинило между ребрами, так что он был почти без чувств от боли.
  
– Так его и держи, и посади на ступеньку, – приказал Стивен Бондену, который нёс паренька. – Падин, два рундука в его «берлогу» и большой фонарь, живо.
Рундуки связали вместе, чтобы сделать подобие стола; Рида уложили на спину, подстелив запасной лисель. Губы его были плотно сжаты, дыхание быстрое и неглубокое; хирург осмотрел его под ярким светом, вытирая кровь и осторожно ощупывая свайку, рану и кости на предмет переломов.
— Это будет крайне болезненно, – сказал Стивен на латыни. — Схожу за опием.
Он поспешил вниз, где отпер спрятанный лауданум, налил солидную дозу в бутылочку и, прихватив кое-какие инструменты, побежал обратно. Вернувшись, он крикнул:
– Падин, немедленно принеси мне длинный зонд из слоновой кости и две пары ретракторов, – и, как только тот ушёл, поднял голову мальчика и влил снадобье ему в рот. Как Рид ни крепился, слёзы лились у него рекой.
В помещение заглянул Джек Обри.
– Приходи через полчаса, – сказал Стивен. В течение этого получаса волны боли накатывали и отступали, достигнув невыносимого уровня, когда Стивен сдвигал осколок кости, нажав на грудной нерв. Рид лежал теперь вялый, бледный и обильно потел.
– Ну вот, дорогой мой, худшее уже позади, – прошептал Стивен ему на ухо. – У меня ещё ни разу не было такого смелого пациента.
И, обращаясь к Джеку, стоящему у двери:
– С Божьей помощью, он выкарабкается.
– Искренне рад это слышать, – откликнулся Джек. – Я зайду снова в восемь склянок.
К восьми склянкам Рид уже задремал, и Стивен, услышав шаги Джека, подошёл к двери. Они вполголоса обменялись несколькими словами, и Джек сказал:
– Миссис Оукс спрашивает, позволишь ли ты ей посидеть с ним сегодня вечером?
– Давай я сначала посмотрю, в каком он будет состоянии?
– Да, конечно, – ответил Джек.
– Можно ему койку вместо гамака, а также двух крепких ребят, чтобы его туда переложили?
– Немедленно распоряжусь.
Койку подвесили; Бонден и Дэвис, тщательно подгадав под качку, подняли паренька на туго растянутой парусине и переложили так аккуратно, что он даже не пошевелился, а затем молча ушли.
Стивен снова сел рядом с пациентом, размышляя о самых разных вещах – наличии высокоразвитой системы обнаружения и распознавания запахов у альбатросов, парадоксальном отсутствии её у хищников, о том, что корабль идёт куда легче и издаёт меньше шума, об обстановке в кают-компании. Когда пробило две склянки, Рид пробормотал, как лунатик: «Думаю, мы сейчас вряд ли идём быстрее восьми узлов».
– Послушай, дружок, – сказал Стивен. – Ты бы хотел, чтобы с тобой какое-то время посидела миссис Оукс? Миссис Оукс, слышишь?
– А, она, – отозвался Рид. И после долгой паузы продолжил:
– Они то входят в ту дверь, то выходят, как в борделе, я вижу их отсюда, – затем отвернулся и опять задремал.
Когда Джек вернулся, Стивен сообщил ему, что врачебное наблюдение всё ещё необходимо, поэтому завтра пациента по возможности надо будет отнести вниз в лазарет, чтобы он был под постоянным надзором, а его самого Мартин сменит уже меньше, чем через час.
– Похоже, буря закончилась, – сказал доктор, проходя в освещённую каюту. – Здесь наверху стало вполовину тише, и я поднялся по трапу почти не спотыкаясь.
– Ветер постепенно спадает, – ответил Джек. – С тех пор как прошёл последний дождь – господи, как же лило! Брызги от палубы долетали аж до пояса, а из подветренных шпигатов хлестало, как из пожарных рукавов; если бы мы заранее не задраили люки, спать бы тебе в промокшей постели – но после этого ливня небо очистилось… но ладно, как там наш парень?
– Он крепко спит и похрапывает. Сама по себе рана несерьёзная – легочная плевра не задета – и вытащить свайку было не слишком сложно, но она сдвинула осколок ребра вплотную к нерву, и вправлять его следовало крайне осторожно. И теперь, хотя все уже позади, ему нужно пребывать в покое; если не случится инфекции, что, к счастью, в море редкость, вскоре он встанет на ноги. Молодые на удивление живучие.
– Очень рад это слышать. А тебя, полагаю, обрадует то, что мы знаем, где находимся. Мы с Томом произвели два прекрасных наблюдения луны, с Марсом и с Фомальгаутом. Если бы ветер не зашёл чуть сильнее к северу, то мы уже завтра достигли бы островов Дружбы.
– Ради всего святого, ты же не хочешь мне сказать, что мчался по океану сквозь шторм день и ночь, как бешеный бык, сам не зная куда? А если бы ты со всей силы налетел на остров, неважно дружественный или нет, что бы с нами стало, дьявол забери твою душу?
– Как ты знаешь, есть счисление пути, – ответил Джек примирительным тоном. – Может, поедим?
– С преогромной радостью, – воскликнул Стивен, внезапно осознав, что измучен, устал и умирает от голода.
– Так это, у нас есть лучшие куски той курицы, что сдохла, — сообщил Киллик в манере третьесортной пантомимы, так хорошо им знакомой. – И камбузная печь всё ещё горячая, может, вы захотите немного бульона, размочить сухари.
– Бульон и курица, замечательно! – воскликнул Стивен и, когда Киллик ушёл, продолжил:
– Джек, скажи, как бы ты объяснил выражение «задраить люки»?
Судя по пронзительному взгляду, который Джек бросил на Стивена, он едва поверил в то, что над ним не насмехаются, но всё же ответил:
– Прежде всего, я должен сказать, что мы используем слово «люк» в довольно широком смысле, часто подразумевая помимо собственно проёма даже сходной трап – например, говоря «он поднялся по фор-люку», имеется в виду, конечно, вовсе не проём. И в твоём случае это слово обозначает то, чем эти проёмы закрывают – рустерные решётки и крышки. Как тебе теперь прекрасно известно, когда на борт попадает много воды с поверхности моря, с неба или отовсюду одновременно, мы накрываем эти решётки и крышки просмоленной парусиной.
– Думаю, я видел, как это делается, – ответил Стивен.
«Не более пяти тысяч раз», – подумал Джек и вслух продолжил:
– Но если ветер и дождь особенно сильны, мы используем шины – прочные деревянные рейки, которые крепятся к комингсу, такому высокому порогу вокруг люка, и держат парусину натянутой. Некоторые прибивают их гвоздями к палубе, но это плохо, неправильно и недостойно настоящего моряка, поэтому у нас есть прижимные клинья. Завтра утром первым делом покажу их тебе.
У матросов первым делом с утра, начавшегося в самый тягостный час на исходе изнурительной ночи, стало окатывание водой из трюмных и баковых помп и без того мокрых форкастеля, опердека и квартердека, после чего они, полусонные и промокшие, продвигаясь группами от носа к корме, скоблили, драили песчаником, подметали и протирали до относительной сухости палубу; но для некоторых утро началось с перетаскивания Рида, все ещё осоловелого от опиума, в отгороженное продолжение лазарета, где за ним мог присматривать Падин.
Стивен же вёл отсчёт дел именно с начала обычного христианского дня, так что для него первым как раз стало то, что к нему пришёл Оукс с наилучшими пожеланиями от капитана и предложением посмотреть на клинья, про которые они говорили. Мичман больше не был нескладным юношей-переростком, он стал молодым мужчиной, бледным, молчаливым и грозным на вид, но он всё же улыбнулся Стивену и добавил, что доктор сможет увидеть кое-что ещё.
  
Это «кое-что» означало море с лёгкой рябью волн, цвета берлинской лазури до самого горизонта под бледно-голубым безоблачным небом; солнце только что взошло над океаном на востоке, с противоположной стороны заходила луна, а справа по носу виднелся небольшой куполообразный остров, ещё далёкий, но сиявший зеленью под косыми лучами солнца словно изумруд. Ветер, дувший прямо от него, был таким слабым, что едва шептал в такелаже и не в силах был хоть как-то ощутимо наполнить громаду парусов; тем не менее Стивену показалось, что он доносит запах земли.