Кларисса Оукс (ЛП)

Слышу, как Стивен в салоне пытается забраться в койку: уже пару раз ударился о стул. Но он не любит, когда ему оказывают помощь. У него получилось: я слышу размеренный скрип. В такую сырую погоду он хрипит и ворчит, как старый пёс; а ещё сегодня вечером, когда корабль клюнул носом на двойном гребне, его удивительно подбросило, так, что он просто перевернулся через голову, как акробат – даже не знаю, как он выжил так долго в море.»
  
Джек отложил листы, чтобы просушить – влажные чернила блестели в свете лампы – и принялся за очередной документ по поместью. Осознав, что читает одну и ту же строчку по два раза, он убрал всё в стол и отправился в постель.
Там он лежал какое-то время, пока волны равномерно раскачивали его по диагонали, и размышлял. Сон не шёл. Вообще ни в одном глазу. «Действительно, Кларисса Оукс не такая уж красавица», – подумал он. – «Но как бы я хотел, чтобы она лежала тут рядом со мной». Минутой позже Джек вылез из койки, натянул рубаху и бриджи и пошёл на палубу. Ночь была очень-очень тёмной, со стороны носа наискосок летели капли тёплого дождя, у штурвала четверо матросов, Уэст прислонился к коечной сетке на миделе, большинство вахтенных – под уступом форкастеля.
Он прошёл на корму и встал, глядя на свечение нактоуза и белую пену кильватерного следа, и постепенно сильный ветер, от которого его длинные волосы развевались подобно морской траве, и дождь, промочивший его насквозь, помогли ему успокоиться.
  
Глава пятая
 
Барометр падал, ветер крепчал, и, хотя Джек Обри не мог гнать корабль так же безжалостно, как если бы впереди его ждала хорошо оборудованная верфь, он, досконально зная возможности «Сюрприза», вёл его на том пределе возможного, который считал оправданным. Что и говорить, ветер был долгожданным, но его едва ли можно было назвать приятным: он был слишком восточным и нёс с собой слишком много дождя; день за днём, галс за галсом «Сюрприз» шёл с выбранными втугую булинями, под бегущими по небу тучами – по морю, которое было серым и пенным, как Ла-Манш, и в то же время тёплым, как парное молоко, и фосфоресцировало в ночи.
Они шли быстро, в основном под марселями с двумя рифами и набором стакселей, который Джек находил самым предпочтительным для корабля; и всё же переменчивость ветра и моря требовали постоянного внимания, поэтому капитан большую часть времени находился на палубе, промокший до последней нитки.
Только преследование неприятеля доставило бы ему больше удовольствия, чем подобная гонка, и если бы не беспокойство по поводу обстановки в кают-компании, он был бы абсолютно счастлив. Он отдавал рифы при первой возможности, и часто, когда корабль оживлялся от этого ещё больше, сильнее кренясь и шире разбрасывая носовую волну, когда белая пена летела назад, а Рид сдавленно кричал: «Десять узлов один фатом, с вашего позволения, сэр» – Джек испытывал прилив искренней радости. Он заставлял своих офицеров и матросов работать без отдыха, но они были к этому привычны: ведь «Сюрприз» прежде был приватиром, и большая часть его команды осталась с тех времён, они шли в море не ради славы, а ради денег; и когда Джек начал с таким рвением пробиваться против ветра, они только обменялись улыбками и кивнули. При обычном ходе дел, когда капитан Обри вёл корабль из одного места в другое в отсутствие попутного ветра, он чаще поворачивал не оверштаг, а через фордевинд. То есть он не приводил корабль к ветру до предела, кладя затем руль под ветер и направляя нос прямо против ветра и дальше, так, что паруса наполнялись на новом галсе, а наоборот — позволял ему увалиться, пока он не окажется кормой к ветру, а затем ещё дальше, и таким образом осуществлял смену галса. Это было медленнее, потому что кораблю приходилось поворачивать на двадцать компасных румбов вместо двенадцати, выглядело как-то по-старушечьи и приводило к определённой потере пройденного расстояния, но было намного надёжнее, делалось меньшими силами и не с таким бешеным напряжением, тогда как поворот оверштаг, особенно при сильном ветре и неспокойном море, подвергал опасности рангоут и паруса, а также требовал участия обеих вахт. Когда Джек скомандовал поднять ещё больше парусов, так что даже Пуллингс встревоженно посмотрел на него, прежде чем передать приказ, матросы улыбнулись ещё шире. Они прекрасно знали своего шкипера и его удивительную способность захватывать призы – он набрасывался на добычу как будто по наитию, и команда была убеждена, что он прознал про торговое судно где-то к востоку; такой моряк как капитан Обри ни за что не двинулся бы против ветра, лавируя по такому морю, если бы не чуял зверя, поэтому матросы вполне охотно откликались на часто раздававшиеся свистки «Все наверх!» и последующий тяжёлый труд. «Руль под ветром!» – слышали они знакомый громовой рев с квартердека и немедленно, будь то в темноте или в ясную погоду, отдавали фока-шкот, шкоты фор-стень-стакселя и кливера, и ждали команды «Отдать галсы и шкоты», после чего отдавали грота-галс и грота-шкот, а также шкоты всех задних стакселей, которые переносили поверх штагов. Затем звучало «Пошёл грота-брасы», а после того, как корабль повернулся, грота-галс был посажен, а бакштаги обтянуты – «Пошёл фока-брасы». Лихорадочная деятельность, пока отдавали фока-галс и булини передних парусов, затем реи брасопили на новый галс, а булини выбирали под крики «Раз, два, три. Раз, два три, крепи!» Кто-то из промокших офицеров рапортовал квартердеку: «Булини выбраны, сэр», в ответ следовал приказ уложить снасти, после чего подвахтенные брели вниз к своим гамакам, и от стекающей с них воды на нижней палубе парило, как в турецкой бане.
Офицеры «Сюрприза» придерживались того же мнения; они достаточно прослужили под началом Джека Обри как приватира, и, поскольку на капере мичманов не было — привыкли вместо них самостоятельно лазить на мачты. Впрочем, за последние месяцы они расслабились, поэтому теперь Джек гонял их в хвост и в гриву. «Эй, мистер Уэст, вам туда гамак не прислать? Мистер Дэвидж, прошу, заберитесь снова на фор-марс: крайний сзади юферс по правому борту выглядит совершенно неподобающе». Голос капитана стал для них кошмаром.
Бурная погода повлекла за собой множество травм, и в корабельном лазарете было полно пациентов с вывихами, трещинами в ребрах, переломами и грыжей; в сочетании с обычными ожогами о камбузную печь при качке в те дни, когда её получалось разжечь, это не только загрузило Стивена, Мартина и Падина работой, но и позволило внести любопытные усовершенствования в лечение с помощью наложения гипсовых повязок.
В такие моменты подопечные Стивена – Сара и Эмили – были чрезвычайно полезны. Они ни в малейшей степени не были ни оскорблены, ни удивлены даже самыми отвратительными подробностями лазарета, поскольку уже привыкли к участию в анатомировании и в поддержании порядка в хозяйстве Джемми-птичника; ни на их родном захолустном острове в Меланезии, ни на борту «Сюрприза» никто с ними особо не нянчился. Теперь они выносили за больными, служили на побегушках, составляли компанию, утешали и рассказывали больше новостей о мире снаружи, чем можно было вытянуть из медиков. С простыми матросами они говорили по-матросски, на языке форкастеля, с характерным для западного побережья раскатистым «р»: «Шкиперр прриказал спустить гррот-стень-стаксель в одну склянку. Но, гррит, ск’ро ветр зайдет ещё к в'стоку, так что закррепите его на швиц-саррвенях фока, и как следует обнесите сезнем».
  
А со Стивеном и Мартином они говорили на языке квартердека.
– Сэр, Джемми-птичник сказал, что собирается попросить старого чёрта…
– Ох, Сарочка, где твои манеры? – пробормотал Уильям Лэмб, артиллерийский унтер-офицер, как бы между прочим.
– Прошу прощения, – поправилась Сара. – Собирается попросить боцмана мистера Балкли предложить капитану задраить люки: у нас на носу уже полно воды, и он опасается за наседок.
– Задраить, – повторил Мартин. – Я слышу этот термин уже в который раз, как «принайтовить» или «обстенить», но не понимаю значения. Может быть вы, сэр, мне его объясните?