Ведьмы.Ру 3

Наум Егорович мало что понял, но рукой махнул.
– Идите, – он с трудом подавил зевок.
Спать… а он спал? Похоже… надо возвращаться, пока никто не прибежал и не начал задавать вопросы.
– Вась, у тебя глаза красным светятся…
– Это… визуальное проявление душевной нестабильности…
Если сон, то хороший.
Продуманный. Такой вот, настоящий, который порой случается, когда проснувшись, долго пытаешься понять, в каком из миров ты застрял. И не понимаешь. А если так, то возвращаться смысла нет. И вообще воздух вон какой чистый.
  
Сосны в небеса устремились.
Небо чёрное. Звёзды белые. Такой ночью только гулять и читать стихи о любви. Наум Егорович честно попытался вспомнить что-то, но в голове крутилось лишь дурацкое: Таракан сидит в стакане [1]…
А Наум Егорович вот на лавочку присел. И сидел, глядя на звёзды. Когда-то он вот такою ночью супругу свою, тогда ещё будущую, выгуливать изволил. И стихи читал. Не про таракана даже. Что-то вдохновенное такое, специально учил.
Но сбился.
И получилось так, что лучше б про таракана. А она только посмеялась и сказала, что стихи – это не его. Он же согласился и ляпнул, что раз уж она стала свидетельницей его позора, то обязана замуж выйти.
Давно это было…
– Сидишь? – рядом плюхнулся Женька.
– Сижу.
– И хорошо. Тут нас сразу найдут.
– А в палату разве не надо возвращаться?
– Хочешь?
– Не-а… тут дышится свежо, – сказал и засопел. – Уехали?
– Ага.
– Нашли, кого хотели?
– Нашли. Тоже замороченный. Тут детей травят, – сказал Женька и пирожок протянул. – Будешь?
– Буду. Привезли?
– Ага. Мама передала. Всё волнуется, что недоедаю… – он вздохнул о чём-то своём. А Наум Егорович спрашивать не стал. Вцепился в румяный пирожковый бок, удивляясь тому, что тот ещё тёплый. Повидло и вовсе горячее.
– Я вас лю-у-у-бил… – донеслось откуда-то слева.
Причём басом так донеслось.
Прочувствованным.
– Это… чего?
– Поёт человек. Может, на сцене себя видит. Может, под балконом у кого. Я-то так в голову не полезу, но славно получилось… ты это, доедай и пойдём бродить, пока не развеялось.
– Это магия? Ментальная?
– Хуже. Ведьмовская, – Женька поднялся. – Племяшка у меня постаралась. Сперва в настоящий сон всех отправила, чтоб без химии. А потом вот и помогла его сотворить. Или их? В общем… спят они.
На дорожке и вправду свернулся охранник, обнявши столб, который он время от времени покрывал поцелуями, хрипловато что-то то ли обещая, то ли в вечной любви клянясь. Мимо на одной ножке весело пропрыгала пухлая женщина в больничном халате.
– Я мышь! – выскочил на дорожку парень, распахивая больничное покрывало. – У!
– Я кот, – ответил ему Женька. И парень, обернувшись, с визгом унёсся в ночь.
– Не сочти за критику, но… – Наум Егорович надеялся, что камера засняла и парня, и двух девиц, что шли по тропинке, крепко держась за руки. – Тайные операции я представлял себе немного иначе.
– Это ты просто придираешься.
– Я?
– Не я же. На от лучше пирожок съешь.
Отказываться Наум Егорович не стал.
– И это величайшее открытие перевернет все представления о классической маагии! – голос Льва Евгеньевича прорезал ночную тишину. – Да что там, оно перевернёт весь мир!
Учёный остановился и, оглядевшись, решительно шагнул на лавочку. Встал, расправил плечи и, вытянув руки, продолжил:
– Моё имя отныне и навсегда войдёт в историю…
Войдёт.
Наум Егорович был готов подтвердить.
А что история будет в рамках закрытого уголовного процесса, так это детали.
Витюгин видел сон. Он знал, что спит, и это уже само по себе было странно, но при этом знание ничуть не мешало сну.
Чудесному.
В нём лазоревое море дрожало, ластилось к ногам. И воздух дышал свежестью. А на белоснежном песке возвышался замок. И Настасья, выглядывая из-за него, махала рукой.
– Иди ко мне! – звала она.
И Витюгин, нелепо улыбнувшись, пошёл.
Он шёл и шёл.
И даже бежал, и ноги чуть проваливались в песок, и воздух был, как это случается во снах, кисельно-тягучим, но всё одно это ничуть не портило радости.
Настасья!
Живая!
И настоящая. Она сама шагнула навстречу и, обняв, коснулась губами щеки.
– Ты…
Здоровая. Ни впалых щёк, ни серой кожи, и волосы её, чудесные, на месте. Он вдруг вспомнил, как плакал, обрезая их. А Настасья улыбалась и говорила, что отрастут. Потом. Как она поправится. А с волосами ей тяжело. И вообще, выпадают. Но это из-за химии.
Она обязательно поправится.
Он ведь клинику нашёл.
Деньги нашёл.
Подписал контракт этот, понимая, что не будут платить такие деньги просто за техническое сопровождение и создание сети. А ещё и вперёд. Чуял ведь, что вляпывается. Но деньги были нужны. А как заработать? Он, конечно, спец хороший, но не настолько, чтоб вот так сходу и пару миллионов… а они вот…
Помогли устроить Настасью в хорошую клинику.
И не их вина, что было слишком поздно. Агрессивная форма…
– Глупый ты, – Настасья погладила по щеке. – Во что влез?
В дерьмо.
И Витюгин знал, что живым его не выпустят. Там, во внешке, другое дело. Охранники знают не так и много, а вот он, который сеть внутреннюю наладил, который уже третий год ковыряется, работая то ли сисадмином, то ли компьютерщиком на все руки, он по самую макушку заляпался. И что контракт того и гляди закончится, так… в лучшем случае новый подсунут.
А Витюгин подпишет.
Потому что всё-таки хочет жить.
– Конечно, – Настасья поглядела серьёзно. – Все хотят жить. Но иногда есть вещи важнее.
– Ты сердишься?
– Нет, конечно. Я боюсь. За тебя.
– Не надо.
Странно понимать, что это вот всё – сон. А значит, не настоящее оно. И Настасья тоже не настоящая. Но в то же время, как она может быть не настоящей, если он чувствует тепло её? И запах? И дело не столько в них, сколько в понимании, что она – взаправду.
Есть.
– Скоро свидимся, – Витюгин позволил себе обнять ей, осторожно, опасаясь, что если не осторожно, то он проснётся. Сколько уже раз было, что просыпался и лежал, пялясь в потолок, маясь невозможностью вернуться туда, в правильный момент?
Пусть даже те, предыдущие сны, были блёклыми и пустыми по сравнению с нынешним.
– Не говори так.
– Это правда. Я ж никогда тебе не врал.
– Кроме одного раза.
– Я верил, что ты поправишься. Что… знаешь, я ни о чём не жалею. Я хотя бы попытался. А потом… у всего есть цена. И у моей глупости тоже. Хотя это не глупость. Это отчаяние. Но я бы ничего не стал менять, если бы вдруг вернулся. Понимаешь? Да и сейчас… я бы душу продал, чтобы тебя вернуть.
– Ты её и продал.
– Но вернуть тебя не получилось. А так… да. Наверное. Предчувствие такое… скоро меня уберут. Всех тут… этот сон, он ведь неспроста, верно?
Хорошо, что сон. Можно говорить спокойно, не опасаясь, что служба безопасности разговор запишет.
– И значит, эксперименты пошли не так, как им хотелось. И значит, скоро всю эту богадельню свернут. И тех, кто ставит опыты. И тех, на ком… я стал сволочью, Насть.
– Стал.
– И ты меня больше не любишь?
– Дурак ты, Витюгин.
– Дурак… теперь понимаю… дурак. Надо было что-то сделать, наверное… только сперва я думал, что ты вылечишься. Потом… потом всё не мог поверить, что тебя нет. Это ведь нечестно!
– Не кричи, – Настасья прижала палец к его губам.
– Я как-то… завис, что ли. Вроде и понимаешь, а принять никак не получается. И такая тоска, что… я тот год почти и не помню. Даже больше, чем год, если так-то… туман. Мне говорят. Я делаю. А что делаю. Для чего. И где? Какая разница? Тебя ведь нет, а остальные…
  
Настасья всегда умела слушать. И сейчас гладит по волосам, утешая, хотя с чего бы. Это она умерла. А он вот жив. И плачется, жалуется на жизнь.