Кому много дано. Книга 4 (СИ)

А вспомнить-то есть о чем!
Я качаю головой и подмигиваю Сопле:
— Могу предложить кое-что поинтереснее.
Прикрываю глаза и вызываю в памяти сцену. Мы вываливаемся из портала — и я вижу лезвоящера. Трехметровая туша, утыканная черными зазубренными лезвиями. При каждом движении они скрежещут, будто кто-то ломает рельсы. Хвост с шипастым шаром рассекает воздух.
Гундрук один вертится вокруг с черенком лопаты — палка против живого танка. Он уклоняется, бьет, но я вижу: шансов нет, ящер целехонек, а орк уже на пределе. Карлос валяется в луже собственной крови, мечет ледяные стрелы — они рассыпаются в пыль. Бледный сбежал.
  
И тут Гундрук поскальзывается и падает. Ящер заносит лапу — черенок лопаты прогибается. Еще секунда — и орка расплющит.
Во мне срывает предохранитель. Ноги несут вперед, я ору, сам не понимая, что. Воздух становится плотным, послушным. Собираю его в бич и хлещу по глазам твари. Ящер взвывает, слепнет — Гундрук вскакивает.
Мы работаем синхронно, без слов. Я бью плетями, он — в сухожилия, в стыки пластин. Ящер пятится, мы наседаем. Эфир заканчивается, голова идет кругом. Морда монстра — кровавое месиво.
Гундрук с победным криком бросается добивать — и хвост с шипастым шаром бьет его в грудь. Орка складывает пополам, отбрасывает в кусты. Он замирает и не шевелится.
Я остаюсь один.
Чудовище прет на меня — уже слепое, но чует. Ставлю воздушный щит — это отсрочка на секунду. Плеть не соберу, резерв пуст. Сейчас монстр просто раздавит меня…
И ящер рушится замертво.
За ним стоит Степка — красный, потный, сияющий.
— Ты прикинь, Строгач, у него три позвоночника, три! Я сломал его, когда он выгнулся!
Я смотрю на гору мертвой плоти, на неподвижного Гундрука в кустах, на Карлоса в луже крови. Меня трясет. От адреналина, от задним числом накатившего страха, от облегчения. Мы живы. Мы, черт возьми, живы.
Степка весь так и светится. Он герой, победитель чудовища… спаситель всех.
Что ж, долг за спасенную жизнь я отдал, и память мне теперь ни к чему.
— Вопрос жизни и смерти, — сам чувствую в голосе такие… продающие интонации.
Сопля несколько секунд колеблется, потом выносит вердикт:
— Равновесно. Плата предложена и принята. Слушай, Егор Парфеныч… — он барабанит когтистыми пальцами по столу. — Ты ведь во Дворец собираешься.
— Собираюсь однажды. Когда все подготовлю.
— Так вот… Про дары тебе рассказали уже, Кыштыган рассказал… Поэтому скажу про другое. В Изгное, Егор Парфеныч, Владыка проснулся.
— Я думал, их там несколько.
— Двое, Егор Парфеныч, двое их. Владыка и Владычица. И вот, стало быть, уже больше полувека спал он. А тут проснулся.
— И что это значит? — Сопля речет очень пафосно и весьма интересные вещи притом; но мне бы понимать инструментальный аспект.
— Что значит? Ну вот то и значит, проснулся.
— Сопля, блин! Последствия от этого будут какие? Почему проснулся? Чем вообще Владыка от Владычицы отличается? Ну кроме, гхм, очевидных вещей.
— Тише, тише, Егор Парфеныч, имей уважение! Отличие вот какое: в роде Мены, которую они производят.
— А конкретней?
— Владычица — она в основном малым и средним менам покровительствует, притом добровольным. Тем, когда ты из себя мену меришь и из себя поменянное отдаешь. Вот договор Строгановых — он такой.
— Очень интересно. А можно, выходит, и по-другому?
— По-всякому можно, Егор Парфеныч. Можно принудить к мене. Можно себе наменять таких сил, что аж небо треснет! Тоже путь, однако. Путь Владыки. Строгановы — они завсегда за строгую меру были, за ее соблюдение. Поэтому и Договор ваш гласит: один Рядник, одна мера у него, все прочие серьезные мены — только через специальные соглашения, то бишь опять через Строганова. Упорядочили сделки. Но это, Егор Парфеныч, не всем нравилось. Даже тут, в Васюганье. Опять же, традиции тут разные имелись… с давних времен. Не только Строгановская.
— Ну ты напустил туману! И отчего этот Владыка проснулся?
— Либо от большой мены в его манере, либо от подготовки оной.
— Ну отлично. И кто эту мену готовит… или уже совершил? И как?
— Этого я, Егор Парфеныч, не могу сказать. Что имел право — рассказал.
— Ну в смы-ы-ысле!
Еще минут десять я терзаю Соплю наводящими вопросами, однако действительно важных подробностей он не сообщает.
— Я ведь, Егор Парфеныч, простой Вышний!
— Так уж и простой. Мне казалось, Ялпос, ты почти в Срединные выбился. Это же ваша общая Великая Йар-хасутская Мечта: из Вышних — в Срединные, а оттуда — в Нижние! Верно?
Сопля слегка мнется:
— Оно, в целом, конечно, так… Чем ты ниже — тем больше силы, все наши этого желают… Только вот есть и тонкости. Я тут, на окраине Изгноя сидючи, много всего передумал… Но это мои дела. А тебе, Егор Парфеныч, пора — покуда тебя не хватились. Ты уж верь.
— Ла-а-адно…
Пытаюсь сформировать светящийся шарик. Вот вроде только что восстановил резерв, а все равно тяжеловато… Странное это дело — стать снова пустоцветом после того, как распробовал, пусть и на несколько часов всего, могущество мага второй ступени.
Сопля небрежно поводит рукой:
— Подарок. Проводит до… ваших территорий.
В воздухе вспыхивает светильник — в разы более мощный, чем тот, что я пытался создать.
Рядом с ним — зеленый огонек: никакого второго дна.
* * *
Я уже почти частично дохожу, частично доползаю до лаза, когда под ноги мне кидается что-то мокрое, скользкое, с кулак величиной. Крыса. Здоровенная, с горящими красными глазами. Я инстинктивно дергаюсь назад — и в этот момент сзади, из темноты, доносится тихий смешок.
Крыс уже две-три, потом десяток, потом — сотни. И прочая шелупонь подтягивается. Шорох лап по камню, шелест жестких крыльев, мерзкое поскрипывание каких-то еще тварей, затаившихся в темноте. Звуки множатся, приближаются, замыкают кольцо. В воздухе висит тяжелый запах мокрой шерсти и гнили.
И над всей этой мерзостью разносится голос Бледного:
— Зачем ты преследуешь меня, Строганов?
— Преследую? — усмехаюсь, честно говоря, немного нервно. — Прикинь, мир не вертится вокруг тебя, Эдичка, неуловимый ты наш Джо. У меня здесь свои дела были. И я уже ухожу.
— Никуда ты не уходишь! — шипит Бледный. — Ты нашел мое убежище! Я не могу тебя теперь просто так взять и отпустить…
— Что, настолько соскучился по роскоши человеческого общения? Не дай бог так оголодать… Да не выдам я тебя, не выдам. Сам подумай — зачем мне это? Без тебя с твоими, хм, подданными в колонии воздух чище. А прослыть стукачом мне ни к чему.
Здесь проход довольно широкий. Бледный хоть и стоит на месте, шагах в десяти от меня, но непрерывно покачивается и слегка шевелится — словно персонаж компьютерной игры. В каждом его движении сквозят сила и своеобразная смертоносная грация — словно у изготовившейся к прыжку пантеры. Припоминаю, что гоблин Шурик, который эти украденные Эдиком способности наращивал годами, так не палился. Ему сила нужна была не затем, чтоб рисоваться.
— Ни черта я не верю тебе, Строганов! — вопит Бледный, распаляя себя. — Ты сотрудничаешь с администрацией, ты любого сдашь, как стеклотару! Поэтому-то ты на каникулы катаешься чуть не каждый месяц! Особенный воспитанник, золотой мальчик, хозяин Васюганья! А ну стоять! Уйдешь, когдая́разрешу! А я вряд ли разрешу, ты у меня попляшешь! Я могу приказать крысам сожрать тебя заживо. Медленно. Начиная с ног.
Зеваю. В теории, ситуация так себе: у Бледного есть и сила скомороха, и власть над мелкими, но довольно опасными тварями, а у меня — только база пустоцвета и особые способности, которые действуют исключительно при согласии объекта воздействия. Но не страшно мне не потому, что я такой невероятно храбрый, а потому, что очень видно — и снаружи, и изнутри: хоть Эдичка и пытается себя накрутить, а кишка у него тонка всерьез мне навредить. То есть он может меня избить или приказать своим крысам атаковать, но тогда я просто доберусь до лазарета в чрезвычайно скверном настроении и вряд ли буду расположен его покрывать. По существу выбор у Бледного простой: либо отпустить меня восвояси, либо убить. А эльфяра — не убийца, и сам понимает это.