Кому много дано. Книга 4 (СИ)

Сопля принарядился от души. На нем что-то вроде камзола — темного, с блестящими пуговицами. Приглядываюсь: пуговицы все разные, от деревянных до латунных, пришиты сикось-накось, но с явным старанием. На плечах вместо эполет — какие-то засушенные цветы, перевитые суровой ниткой. Голову венчает ободок из мишуры — любая принцесса на детсадовском утреннике таким гордилась бы.
У покойного Чугая, при всех его недостатках, был стиль, а новый князь… чересчур рьяно старается соответствовать.
  
— Егор Парфенович! — Сопля поправляет съехавшую набок корону. — Рад приветствовать тебя. Прошу. Я подготовил прием.
Я часто моргаю, изо всех сил пытаясь не заржать:
— Сопля… то есть Ялпос… ты чего это?
— А как иначе-то? — йар-хасут несколько смущается, но куража не теряет. — Я теперь князь, мне фасон держать надобно.
Мы проходим в аппендикс пещеры. Сопля явно поработал над обстановкой. Под потолком плавают светящиеся грибы, и если приглядеться, стены кое-где затянуты кусками старой ткани, должно быть, изображающей гобелены.
В центре стоит стол, накрытый почти чистой холстиной. Вместо тарелок — плоские камни, на каждом аккуратно разложено по нескольку ягод брусники и кусочков сушеного гриба. А еще нарезанные свежие огурцы — да, именно такие в колонию поставляют из Евгашинского хозяйства, и как раз вчера на ужине их не хватило на всех, причем прямо на раздаче это выяснилось. Вместо бокалов — щербатые кружки, но почти одинаковые, расставлены ровно.
— Все как полагается, — бормочет Сопля, поглядывая на меня с надеждой. — Угощение, посуда… Ты садись, Егор Парфенович.
— Сопля, — говорю я как можно мягче, — все очень… достойно. Видно, что ты старался.
— Ах, оставьте, Егор Парфеныч…
Сопля аж плывет от удовольствия и щелкает пальцами. Над столом загораются зеленые огоньки — наособицу над каждым огрызком огурца. Наша старая договоренность — огоньки обозначают, что подарок отдарка не потребует.
— Да ладно, — смеюсь, — зачем уж так-то? Хватило бы одного маркера на весь стол. Мы же свои в доску, я тебе доверяю, Сопля!
А настой в чашках, как всегда, на вид ужасный, на вкус еще хуже, зато саирину восстанавливает на славу.
— А зря… — тихо бормочет карлик, как бы себе под нос. — Плохая это идея — доверять йар-хасут, Егор Парфеныч. Порода наша паскудная… Я тут по своим княжеским каналам проведал кое-что. Про твои дела, Строгановские… Или уже не твои, тут ведь как посмотреть.
И пальцы карлика как бы сами собой складываются в характерный такой жест — большой палец над указательным и средним кружок чертит.
Я все еще улыбаюсь, хотя уже чую неладное:
— Понял, понял, не дурак. Сколько ты хочешь, чего?
Йар-хасут — они вот вроде и разные, характер у каждого свой, способны и на эмоции, и на симпатии-антипатии… А при всем этом каждый из них — функция. Что-то вроде даже не банковского клерка даже — любой клерк может за взятку или там из жалости, а то и просто по ошибке нарушить правила — а своего рода терминала некоей большой платежной системы. Дружба дружбой, а выплату внести изволь.
У этого народца и могущество весьма своеобразное. Защищая то, что принадлежит им по праву, они способны практически на все, даже самый крутой маг и волшебник ничегошеньки им не сделает. А вот по своей инициативе, без законного повода йар-хасут насилие не применяют, просто физически не могут. И сами не воруют и даже вроде как прямым текстом не врут, хотя обвести вокруг пальца — это за милую душу. Мелкий шрифт в договоре — наше все.
— Дорого стоят такие сведения, Егор Парфеныч, — вздыхает Сопля. — Это не сплетни болотные, не слухи мимолетные, а от самых Нижних Чертогов надежные известия пришли. Не стань я Срединным и Князем — не удостоился бы. И касается это тебя напрямую, Егор Парфеныч. Так что я много затребую, ты уж не обессудь. Свойство важное или память о том, что в крепко в душу запало.
Что ж, мне многое в этом мире надо, и я многое готов отдать. А то и правда забросил я нижние дела, сконцентрировался на верхних… И то сказать, уехал в Тару детей в пансионате выручать — прошляпил паскудную деятельность «Моста взаимопомощи» в колонии. Тут за всем глаз за глаз нужен, хоть разорвись на дюжину Егоров Строгановых…
Но платить памятью — дело гиблое. Тут же не в том дело, что сами события обязательно забываешь — бывает и нет, память как информация никуда не девается, хотя блекнет; то, что произошло с тобой, становится чем-то вроде сюжета книги, прочитанной давно и без особого интереса. Но главное — ты теряешь то, как забытое на тебя повлияло. Я вот помню еще, что в детстве в приставку и играл и машинка у меня в гонках была красненькая — а радость, которую мне на всю жизнь подарила та машинка, из меня ушла, словно бы одну из свечек в канделябре сквозняк погасил.
Так что воспоминания из прошлой жизни — табу, они в фундаменте моей личности лежат. Так недолго и в зомби превратиться, как бывший попечитель и бывший человек Фаддей Михайлович. А в этот мир я уже сложившейся личностью попал.
— Только то, что случилось после попадания в колонию. Что тебе любо, Соп… Ялпос?
По счастью, оглашать весь список необходимости нет. Я недавно только просек, что у йар-хасут зрение навроде моего магического, они разумных изнутри видят, и это у них по умолчанию. Наоборот, им наше обычное, наружнее зрение дается через силу, не привыкли они смотреть на мир глазами… да и глаз как таковых у них нет. Оттого, наверное, и одеваются так причудливо.
— Я многим тебе обязан, Егор Парфеныч, — Сопля качает головой. — Долго кумекал, как бы нам эту сделку эдак провернуть, чтобы обоим в накладе не остаться. Помнится, ты мне рассказывал, что такое игра с ненулевой суммой… И вот что я решил тебе предложить. Есть у тебя кручина, Егор Парфеныч. Даже теперь, когда ты на делах сосредоточен, она тебя тяготит исподволь.
Подбираюсь:
— Ты о чем? Говори уже прямо.
Сопля склоняет набок морщинистую лысую голову:
— Я о зазнобе твоей, Егор Парфеныч. О девушке из народа снага-хай. Вернее, о твоей памяти. Сама-то девица теперь далеко от Васюганья, у нее давно уже новая жизнь. Но в сердце тебе она крепко запала, ты и хочешь ее позабыть, а не можешь…
Прикусываю губу. Может, если б я сам не умел смотреть внутрь, то стал бы отпираться, отнекиваться, очень эмоционально доказывать, что Вектра мне теперь совершенно безразлична… Кого бы я пытался обмануть? Но я знаю, что йар-хасут видит меня насквозь и что у него нет причин врать.
— Ты ведь — хозяин Васюганья, Егор Парфеныч, — продолжает Сопля. — По существу уже почти им стал, хоть верхним законом это пока и не признано. Если не позволишь врагам перейти тебе дорогу… но о том после оплаты расскажу, теперь о другом. Сам ведь понимаешь — нельзя хозяину без хозяйки, без доброй помощницы и матери наследника. А как ты приведешь хозяйку в дом, если сердцем и мыслями до сих пор принадлежишь той, которую сам же и отослал прочь?
Да, наверняка сведения у Сопли ценные, но дело не только и не столько в этом. То, что он предлагает… звучит здраво. Время идет, а моя тоска по Вектре только усиливается. Народная мудрость «с глаз долой — из сердца вон» не сработала. Чуть ослаблю контроль над мыслями — и сразу против воли начинаю вспоминать, что на этой скамейке мы говорили в первый раз, а этот компьютер я установил для нее, а в купальнях… вряд ли я захочу теперь посещать те купальни. Я не могу забыть, как забавно Вектра поводила длинным ухом, как сдувала краешком губ падающую на лицо прядь, как двигались мышцы под нежно-зеленой кожей, когда она смеялась, запрокинув голову. А потом я вспоминаю, что сам устроил так, что Вектры здесь больше нет. И мысли о ее новой свободной и счастливой жизни не утешают.
  
Действительно, если от этих воспоминаний избавиться, жить станет легче.
Вот только легкий путь — не всегда правильный. Кем я стану, если просто отмахнусь от цены, в которую встало мое решение?
Тем более что есть еще кое-кто некогда значимый, и вот им я пожертвую куда охотнее. Уже пожертвовал, на самом-то деле, и повторение этого решения на уровне воспоминаний ничего особо не изменит.