Кому много дано. Книга 4 (СИ)

Впечатление, будто взяли гардероб провинциального театра — вместе с бутафорским цехом, — и вообще все, что там есть, раздали горожанам. И в этом присутствует даже некоторый стиль.
Главный модный тренд йар-хасут — закрывать глаза, ну или все лицо целиком. Бал правят очки, вуали и маски. Хотя некоторые Срединные ничего не носят, и них есть даже есть некое подобие глаз, довольно тщательно прорисованных и подвижных.
  
Среди вычурных, но все-таки не трешовых Срединных шныряют карлики-Вышние: эти по-прежнему выглядят как безумные бездомные. Бельма они, как правило, ничем не маскируют, а уж если решают — то тут и коробку на голове можно встретить, и пакет с надписью Gusi-Lebedi. И вообще, грязные они все, пыльные… Облезлые. «Изгной для облезлых» — не удивлюсь, если где-то на стене будет написано.
— А ты ведь, Егор, слабо знаком с корпусом ближневосточных античных текстов? — вполголоса произносит Гнедич.
Я, засмотревшись на барышню с совсем недурной фигурой — но в ироничной маске коня, — даже не сразу соображаю, о чем он спрашивает.
— Ну я греческие мифы читал… Или ты о чем? Какие ближневосточные тексты? Ты про Библию?
— Я про древнейший человеческий эпос, записанный на глиняных табличках, — изрекает дядя. — Шумерский, слышал?
— Ну-у…
— Все ясно. Древние мифы людей тонут в легендах кхазадов и особенно эльфов. Это беда, Егор! Все жители Тверди знают про Гиль-Галада, а многие ли знают про Гильгамеша? То-то и оно.
Не то чтобы я тут видел прямо беду-беду, но поддерживаю разговор:
— Ты это, Коля, к чему?
— На табличках древних шумеров описан Кур, подземное царство мертвых. «Страна-без-возврата». Знаешь, как там?
И Гнедич распевно читает:
— Напрасно вошедшие жаждут света,
Где пища их — прах, где еда их — глина,
Где света не видя, живут во мраке,
Как птицы, одеты одеждою крыльев,
На дверях и засовах стелется пыль…
…Ничего не напоминает, а? Тут у них, в городе, конечно, театр: вроде бы как у людей все устроено. Но мы-то с тобой понимаем, что это тоже лишь декорации, обезьянничанье, просто оно чуть-чуть более умелое, чем у мелочи на болотах… А что за задником? Пыль, глина, кости…
Не рассказывать же ему сейчас, что Хтонь на Тверди — воплощение разных мифологических образов моего мира? Может и эти, как их, шумеры тут отметились.
— А что там еще написано было? Содержательное? Такое, чтобы могло нам помочь сейчас?
Гнедич выдыхает сквозь зубы.
— У шумерского мира мертвых двое владык — Нергал, божество ярости и войны, демон с разинутой пастью. И его супруга Эрешкигаль, «великая подземная госпожа». Известна тем, что повесила собственную сестру на крюк.
— За что?
— За пузо! Кх-кх, ладно, извини. За попытку захвата власти. И нарушение извечного миропорядка. У них там очень суровый порядок, Егор! И у любого деяния своя цена есть. Ты почитай, когда выберемся! Пять тыщ лет назад люди уже все написали.…Хотя, кстати, оттуда выбраться почти невозможно. Есть только одна уловка.
— Какая?
Гнедич усмехается.
— Обмен. И не всегда добровольный. Вот так!
Тот, кто покинет страну-без-возврата —
За голову голову пусть оставит! — цитирует он.
На фразе «за голову — голову!» капитан стражи вздрагивает и снова неодобрительно на нас косится.
— А не болтайте-ка, Верхние! Пришли мы.
  
Интермедия 1
 
Макар. Отголоски чужих интриг
 
Егор и Николай Гнедич исчезают — словно два отражения в повернутой створке трельяжа.
Степка ахает.
Мы остаемся в кабинете Олимпиады Евграфовны вдвоем с гоблином; с картины надменно глядит волосатый слон.
Степка рефлекторно шарахается к двери, я ловлю его за шкирку:
— Куда! В коридоре камеры, а тут нет.
— Сейчас охрана придет! — паникует пацан.
— Никто не придет, не шуми. Закрой дверь аккуратно.
Кто мог явиться не вовремя, тот уже явился — я про Гнедича. Кроме Николая, в кабинет попечителя вряд ли кто-то сунется. Ну, может быть, Дормидонтыч. Или Гром со Щукой пойдут искать своего патрона. Но этим риском придется пренебречь.
— Так, слушай меня внимательно, Степан. Для начала… Да не ешь ты козюли, я тебя умоляю!
— Это я потому что нервничаю-ять…
— Для начала запри сейф «как было». Ну то есть, сделай так, чтобы следы взлома были максимально незаметны. Понял?
— Конечно, чего тут не понять, база…
Занявшись несгораемым шкафом, Степка немедленно перестает «нервничать» и становится точным, плавным, скупым на движения, точно микрохирург.
А я, напротив, начинаю метаться по кабинету.
Так. Жесткий диск — на дно ящика с инструментом, удачно мы его взяли.
Бумаги… а что это за бумаги, кстати? Просматриваю. Етижи пассатижи! Да и весь остальной ящик! Вот оно, значит, как — госпожа попечительница решила идти ва-банк.
Кипу листов из сейфа засовываю под куртку. Но, как бы они ни были интересны и важны, меня-то интересуют совсем другие бумаги. И они тоже должны быть где-то здесь. Не верю, что нет никаких следов, проливающих свет на эту интригу…
— Я закончил, — информирует гоблин, отрываясь от сейфа, дверца которого опять заперта. — А вы чего ищете?
— Я сам точно не знаю, — признаюсь ему. — Но тут должны быть какие-то материалы, связанные с раскопками при строительстве. Ну там, где старый корпус восстанавливали и где «виллу» строят. Есть у меня, Степан, основания полагать, что там нашли… кое-что. Покуда я в карцере сидел.
* * *
Первые два дня в изоляторе были самыми паскудными.
Я очнулся на хорошо знакомой мне жесткой койке, в комнате без окон: камера №1. Работал негатор, живо напомнив, как я сидел без магии в другом изоляторе — на Сахалине — и ждал следствия и суда.
Болело все: рука, на которой браслет, колено, в которое меня пнули во время драки, ну и голова, конечно же. Зверски!
Потолок в этой камере я уже изучил наизусть давно. Семнадцать трещин, пятно, похожее на Австралию, и чья-то надпись, выцарапанная прямо над головой: «ТЕРПИ» с перечеркнутым окончанием «ЛА». Мудрый совет, ага. Других вариантов все равно нет.
Без магии у меня не было никакой возможности себе помочь в смысле самочувствия.
Но самое-то ужасное было не это, а то, что я понимал: не справился!
Меня сшибли, скрутили, засунули в изолятор. Почти без свидетелей — не считать же за такового Эдика Гортолчука. Клятый «Мост взаимопомощи» продолжил свою работу. Элементаль, созданный, Максимом Саратовым, вероятно, просто рассыпался. В пыль.
Я орал, колотил в дверь камеры, требовал медицинской помощи и встречи с Дормидонтычем.
Куда там!
Изолятор на то и изолятор, чтобы тут… изолировали. Мое бушевание просто не никто не заметил. Даже преимущество одиночки — наличие унитаза — обернулось не в мою пользу, ведь и по нужде не попросишься!
Из камеры №1 можно было по вентиляции поговорить с узником камеры №2, но та стояла пустая.
Утром второго дня ко мне прорвалась Пелагея.
Лечение, охи и ахи. Скомканные благодарности за спасение Лизаветы.
За процессом оказания медпомощи заключенному Немцову бдительно наблюдали аж трое незнакомых мне охранников. Явно проинструктированных, что никаких разговоров, помимо вопросов о самочувствии, тут быть не должно. Но все-таки из намеков Пелагеи я выяснил, что она намерена натравить на «Мост взаимопомощи» Егора Строганова, когда тот вернется — то есть через пару дней. Это было правильное решение, потому что мне в карцере куковать предстояло аж две недели.
На следующий день в камеру №2 сунули… Солтыка Маратовича.
  
Его я точно не ожидал тут увидеть, а вернее, услышать: Маратыч, в отличие от вспыльчивого кхазада Лукича, был образцовым заключенным. Медитация за простынкой — тяжелейшее из нарушений, что он на моей памяти совершал. Мыслепреступление, попытка духовного побега!
— Какими судьбами, коллега? — поинтересовался я в вентиляцию, стараясь не давать вес на больное колено.