Три вида удачи (ЛП)

— Мои друзья поймут, и я не мой отец, — сказала я, опуская пальцы в карман в надежде, что тень перестанет снова холодно покалывать бедро.
— Нет, твой отец был умнее, — зло сказал Херм, и у меня дёрнулся глаз. — Тебе нужно скрываться от магов и обычных одинаково, пока ты не поймёшь, как встраивается твоя магия. Я смогу держать тебя в безопасности, пока ты не научишься жить вне системы.
  
Он замялся, его злость ослабла, когда он заметил мою руку в кармане.
— Ты даже не знаешь, как пользоваться тем камнем у тебя на шее. Дай мне помочь тебе, или ты окажешься в лаборатории ополчения — четыре стены и дверь, которая никогда не открывается.
Раздражённая, я топнула к костру и дёрнула за этот драный плед из грузовика.
— Херм, я не собираюсь убегать и прятаться. И если ты этого не понимаешь — или хотя бы не уважаешь, — я просто вычеркну тебя из своей жизни и разберусь сама, — я стряхнула с пледа грязь, злясь на весь мир. — Но в одном ты прав. Покажи мне, как пользоваться моим лодстоуном. Он мне понадобится, если Лев и его серьга с алмазным лодстоуном вернутся.
Нахмурившись, Херм откинулся на грузовик, скрестив руки на груди.
— И что, чтобы ты пошла вслепую, думая, что знаешь всё? Я не собираюсь учить тебя дерьму.
Бенедикт тяжело вздохнул, ковыряясь в двигателе. Плед никак не хотел складываться, и в конце концов я смяла его и закинула в кузов.
— Скажи мне, как пользоваться этой штукой, и, может быть, у меня появится шанс, — сказала я.
Херм посмотрел на меня — его выражение было таким же непроницаемым, как рассветное солнце, заливающее пересохшее русло. Я перевела взгляд с него на Бенедикта, когда тот сел на переднее сиденье, поставив ногу на подножку, и повернул ключ.
Вжжж, вжжж, щёлк.
Ничего.
— Ты сказал, что хочешь мне помочь? — сказала я. — Научи меня этим пользоваться.
Бенедикт молча вылез из грузовика и снова навис над блоком двигателя.
Я ждала, затаив дыхание, пока Херм, оттолкнувшись от бампера, поднялся. Настроение у него было паршивое. Он шумно вздохнул, плечи опустились, потом он поднял голову.
— Ладно. Попробуем, — сказал он сухо.
Взгляд Бенедикта метнулся вверх, когда я вытащила бледно-зелёный камень из-под рубашки и положила его на ладонь. Сердце колотилось, колени подкашивались.
— Твоему отцу понадобилось шесть месяцев, чтобы это понять, — заметил Херм. — Но ты, думаю, схватишь быстрее. Шаг первый. Оберни вокруг него пси-поле, как если бы это был случайный сгусток дросса. Он зелёный, значит, твоя тень сейчас в кармане, но она, скорее всего, оставила немного энергии — поиграться.
— Пси-поле. Есть, — сказала я. И, сосредоточившись, решила, что что-то там есть. Слабое давление ощущалось в черепе, холод кольнул пальцы, будто быстрый ледяной спрей. — Поймала, — сказала я, раздражённая тем, как время тянется.
— Правда? — его бровь дёрнулась, потом выражение исчезло. — Ладно. То, что ты чувствуешь, — это не энергия солнца. Это энергия, которую выделяет тень. Тёмная материя.
— Дросс? — вырвалось у меня, испуганно, и глаза Бенедикта встретились с моими поверх двигателя.
— Не дросс. Тёмная материя, — сказал Херм. — Это не противоположность свету и не его отсутствие. Представь тёмную энергию как нечто со своей собственной природой, своими свойствами, противоположными тем, что есть у света.
— Окей, — сказала я, подумав о своём бесполезном, но обязательном вводном курсе по физике.
— Именно так твой отец это объяснял, — сказал Херм, его настроение понемногу смягчалось. — Ты знаешь, что свет состоит из частиц, которые движутся волнами.
— Конечно, — сказала я, не помня этого вовсе.
— Маги работают с волновой частью, Прядильщики — с частицей, а дросс возникает, когда эти две вещи разделяют.
Он замялся, пока я не кивнула.
— Тёмная материя — ни частица, ни волна. Она существует без массы и веса, которые мы можем измерить, и вот в чём фокус: в отличие от света, она движется мгновенно. Она уже там. Она всегда там — как гравитация или время.
Он взглянул на кулон в моей руке.
— Но она накапливается в достаточном количестве только там, где лежала тень.
Я поняла, что он говорит не о тени от солнца, а о настоящей тени. И всё равно…
— Если думаешь, что справишься, попробуй нагреть её, — бросил он, ставя наполовину пустую бутылку воды у выхода из водопропускного тоннеля. — Тёмная материя уже здесь и ждёт. Чем дольше твоя тень задерживается в амулете, тем больше её становится. Когда её слишком много, она избегает камня, и ты либо используешь часть, либо находишь новый кусок молдавита, куда ей переселиться.
Неуверенно я посмотрела на Бенедикта. Он даже не делал вид, что чинит грузовик — просто вытирал руки от масла и смотрел. Я почувствовала, как меня заливает неловкое тепло. Нагреть воду, — подумала я саркастически, крепче сжимая кулон.
Сомнение дрогнуло, но Херм смотрел на меня так, будто ждал, что я провалюсь. Вздохнув, я перевела внимание на пластиковую бутылку.
Я сжала пси-поле, втягивая его внутрь кулона. Ледяные уколы в голове усилились, и внутренним зрением я увидела открытую решётку зелёного стекла молдавита. Чувствуя холод и отстранённость, я позволила ознобу прокатиться по мне, сдержав дёрганье, когда подъём и спад колючего ощущения нашли меня — словно звон медленного, гигантского колокола.
У меня перехватило дыхание. Это было то же самое чувство, что я испытала на свалке.
— С практикой ты можешь заметить вторую волну, похожую на пульс, — сказал Херм, и мои глаза распахнулись. — Твой отец говорил, что это эхо творения, гремящее, как гром, у края вселенной. Камень усиливает его. Чем больше в нём тёмной материи, тем сильнее ощущение.
Чёрт возьми, это реально, — подумала я, купаясь в этом поднимающем душу приливе и спаде.
— Через несколько месяцев практики ты сможешь чувствовать вторую волну энергии, меньшую, чем первая, — продолжил Херм, когда мои глаза закрылись.
— Я чувствую, — сказала я, утопая в двойном, до слёз сильном ощущении: первая волна отзывалась где-то на задворках вселенной, вторая отскакивала внутри головы. Это было моё пси-поле, его песня — на полшага не в такт с вселенной.
— Да ну? — усмехнулся Херм, решив, что я притворяюсь, а я не смогла не улыбнуться. — Ладно. Совмести звон своего пси-поля с вселенной, и ты сможешь подключиться к тёмной энергии, которую твоя тень оставила в камне, и использовать её.
Как тогда с дроном, — подумала я и медленно выдохнула не для того, чтобы замедлить пульс, а чтобы привести этот сотрясающий душу звук творения в соответствие с более тихим, домашним эхом в голове.
Как прежде, я точно знала момент, когда они совпали, и снова начала дышать, когда ледяные уколы в руке выровнялись. Слабая вибрация — и холодная, и тёплая одновременно — легла в мысли. Я посмотрела вниз. Мои руки искрились тьмой. Энергия вселенной была моей.
— Боже мой, Петра, у тебя получается, — прошептал Бенедикт. — Как тогда с дроном.
— С каким дроном? — спросил Херм.
Ухмыляясь — и клянусь, что это было так, — я вытолкнула насыщенное энергией поле из ладони, позволив темно мерцающей энергии обернуть бутылку, словно это был случайный сгусток дросса, который нужно поймать. Я знала, как это сделать, и, выдыхая, отпустила энергию, заставляя молекулы вибрировать быстрее, будто я была живой, дышащей микроволновкой.
А потом мы все подпрыгнули от резкого хлопка, и из бутылки вверх ударила струя перегретой воды — крошечный гейзер. Я вздрогнула, потеряв контроль, и моё пси-поле схлопнулось.
  
— Чёрт возьми! Эта штука улетела футов на тридцать! — закричал Бенедикт, в восторге. — Петра, я же говорил, что это магия!
Я не могла пошевелиться, когда Бенедикт схватил меня за плечо и резко, неожиданно обнял. Почти сразу он отстранился, его взгляд метнулся к пустой, помятой пластиковой бутылке, потом к сверкающему кулону в моей руке. Там, где мы соприкоснулись, у меня всё покалывало, и я едва могла дышать. Я сотворила магию.