Три вида удачи (ЛП)

— Говорят, ты лучше всех разбираешься во всём странном и нетипичном.
Он теперь улыбался, и я улыбнулась в ответ, почти уверенная, что он не станет воспринимать меня как нечто само собой разумеющееся — как это делали большинство магов.
— Зависит от того, у кого спросить, — сказала я и вздрогнула, когда погас свет, а звон разбитого стекла вызвал одобрительные выкрики.
Уоллес всё ещё корчил гримасу, когда снова повернулся ко мне.
  
— Стром уже на месте. Сказал, что дал тебе код от двери?
Я кивнула, и он начал отходить.
— Отлично. Извинишь?
Я вдохнула, собираясь сказать, что рада знакомству, но он уже орал на своих рабочих.
— Я же говорил! Железо — изолятор, железо! Нельзя, чтобы они соприкасались! Где распорки? В ящике от них никакого толку, используйте их!
Он рявкнул это так громко, что я даже покраснела.
Мой взгляд упал на пыльную ловушку в углу.
— Уоллес? — окликнула я, и он отвернулся от рабочего, на которого кричал. — Ты не против, если я почищу эту ловушку и поставлю ещё одну?
Лицо Уоллеса просветлело; он махнул рукой с театральной щедростью.
— Был бы очень признателен, мадам-чистильщик, — сказал он, и рабочий, на которого он кричал, поспешно ретировался. — Это зона с низким уровнем дросса, а моя команда не слишком аккуратна. В лаборатории есть бутылки. Пользуйся.
Быть нужной оказалось неожиданно приятно. Я раскрыла сумку через плечо на пыльной стойке в вестибюле и начала устанавливать небольшую ловушку, мысленно отметив, что перед уходом стоит проверить «арт-объект» в углу — убедиться, что на нём нет сколов или вмятин, которые могут повлиять на работу. Я надеялась, что кто-то знает, где у ловушки короткий шнур. Иначе пришлось бы заталкивать всё это в бутылку вручную.
Уверенность вернулась, и я прошла через двойные двери в узкий коридор. Меня пробрала дрожь, когда дверь закрылась за спиной и привычный гул стройки отрезало. Дело было не в изоляции — я шла под ловушкой. Она была меньше той, что вела к луму, но усиленная безопасность удивляла. Я нахмурилась, вводя код и входя в помещение. Придётся покопаться, чтобы добраться до дроссовой канавы под полом. Я была уверена, что её не чистили годами.
— Зато прохладнее, — пробормотала я, проходя мимо ещё одной стойки — меньшей, но всё так же пустой. Я услышала голоса и пошла на них, ощущая, как меняется влажность воздуха и усиливается запах подстилки.
— Ничего себе, — прошептала я, толкая стеклянную дверь в конце коридора и входя в зал высотой в два этажа, залитый солнечным светом из потолочного окна во всю ширину. Шорох крыс был жутковатым. Я оглядела просторную общую зону, больше похожую на зоовольер: белошёрстные лабораторные животные с красными глазами были огромными и, судя по всему, вполне довольными — ели, спали и активно размножались на площадке двадцать на двадцать. Дросса я не заметила, хотя ловушек было несколько — крысы до них просто не дотягивались. Я решила, что так воспроизводят зону со свободным дроссом — вроде улицы, жилого квартала или, возможно, здания со смешанным населением.
Здесь есть дросс, — подумала я, ощущая мягкое покалывание кожи, и перевела взгляд на нависающий второй ярус. Под ним рядами тянулись клетки с животными — сложенные одна над другой, в более традиционных вольерах. По сравнению с обогащённой зоной в центре зала это выглядело настоящей тюрьмой. В самих клетках не было ни малейшей дымки дросса, но крышки были снабжены решётками с защитой от разгрызания — достаточно явный признак того, что дросс сюда рано или поздно запустят.
— Простите, ребята, — прошептала я, понимая, что именно им придётся принять на себя основной удар дросс-тестов.
Между этими двумя крайностями располагался П-образный лабораторный стол и видавшее виды кресло на колёсиках. С балкона доносились голоса, и я направилась к тяжёлой металлической лестнице промышленного типа, ведущей наверх.
Непринуждённый голос Бенедикта я узнала сразу, а вот второй — более высокий и самодовольный — был мне незнаком. Поднимаясь, я почувствовала характерное чистое покалывание зоны с низким уровнем дросса; свет стал ярче, когда я вышла в стеклянно-деревянное офисное пространство, кольцом опоясывающее зал и выходящее окнами на площадку для крыс.
Это было странное сочетание новой корпоративной аккуратности и старой пустынной практичности: небольшие тонированные окна наружу и стеклянные стены внутри. Высокий силуэт Бенедикта был заметен в одном из угловых кабинетов. С ним находилась женщина — оба расплывались сквозь несколько слоёв зеленоватого стекла. Лора, предположительно. Не желая мешать, я свернула проверить комнату отдыха.
Джимми Тросс звучал почти шёпотом, когда я поставила свою сумку через плечо на круглый стол посреди небольшой комнаты. Вдоль стены стоял ряд серых шкафчиков, и я мысленно выбрала крайний.
Если не считать приглушённого шороха крыс, это была самая обычная комната отдыха: столешница, раковина, кофеварка. Как обычно, вместо микроволновки — тостер: микроволновки были печально известны тем, что собирали дросс, рассеивая неудачу в переваренных супах и взрывающейся пасте. По углам и у плинтусов тянулись искажения дросса, и я поморщилась. О, прелесть…
Я взяла стикер, нацарапала на нём своё имя и приклеила на последний шкафчик, прежде чем снять лабораторный халат, выданный Бенедиктом, и убрать его туда вместе со своими жезлами. Здесь я поставлю две ловушки: одну на столешнице, другую — в пустом холодильнике. Кухни не зря считались зонами повышенной аварийности, и дело было вовсе не в ножах. Много магии — значит, много дросса.
— Для чистильщика? — раздался женский голос, теперь уже отчётливо из коридора. В тоне сквозило презрение, и мне стало жарко.
— Зачем? Если ей нужен стол, пусть сидит внизу, с крысами. Там ей и место — всё равно она будет проводить там большую часть времени, не так ли?
— Её зовут Петра Грейди, а не «чистильщик», — мягко ответил Бенедикт, и я с облегчением выдохнула.
— Матерь кошек, неужели я хоть раз могу ошибаться? — пробормотала я, собираясь с духом перед знакомством с коллегой. Протестующие бормотание Бенедикта стих, и я заставила себя улыбнуться, когда увидела его и стильную брюнетку, идущих ко мне по широкому балкону. На одном его пальце был намотан комок салфеток — проступало пятно крови. Боже, дай мне сил не придушить этого заносчивого мага, — подумала я. И мудрости отличить одно от другого.
Женщина заметила меня, и складка между её бровей разгладилась, сменившись снисходительной, благожелательной улыбкой. Иногда это было легко распознать. Больше всего ранили именно те, кто бил исподтишка.
— Не понимаю, зачем вам вообще понадобился чистильщик, — сказала она, глядя прямо на меня. — Все, кто работает над проектом, умеют сами упаковывать свой дросс.
— И всё же большинство этого не делает, — ответила я.
Бенедикт резко вскинул голову; по его лицу было ясно, что он не знал о моём присутствии — тем более на таком расстоянии. Губы его приоткрылись, но какие бы слова он ни собирался сказать, они так и остались несказанными. Я снова почувствовала себя не к месту — в чёрных брюках и рубашке с воротником, с проступающим потом. Я ненавидела это. Ненавидела всё.
— Петра. — Бенедикт шагнул в комнату отдыха, прижимая перевязанную руку. — Ты нашла место. Хорошо. Очень хорошо.
Джимми Тросс всё ещё пел, и, думая о фигурках из воздушных шаров, я коснулась наушников, выключая музыку.
— Ты был прав, — сказала я. — Этому месту действительно нужна хорошая чистка. Как давно оно пустовало?
  
— Не уверен. Года три? — Бенедикт бросил взгляд на женщину, которая протиснулась внутрь, чеканя шаг каблуками и не теряя улыбки. По тому, как близко она держалась к нему, было ясно: они не просто коллеги. Во мне вспыхнула искра ревности, и я тут же её задавила.
— Неплохо устроено, — сказала я, опираясь на стол. — Плохо только тем, кто в клетках…
Кровавая рука поднята, Бенедикт бросил взгляд через плечо, словно мог увидеть крысят ник.