Три вида удачи (ЛП)

— Как дела, парень? Эшли уже тебя выгуляла? — спросила я, не замечая ни малейшего намёка на желание выйти на прогулку, пока он обнюхивал мой новый футляр для жезлов. — Если нет — пойдём после ужина, ладно? — добавила я. — Эй, привет! Это я! — пробормотала, пытаясь протиснуться внутрь.
— Я так и знала! — крикнула Эшли с кухни, её голос был даже громче моего. — Плак последние пять минут торчит у двери. Клянусь, он слышит, как у тебя щёлкает велосипед.
  
— Я столкнулась с Львом, — сказала я, всё ещё пытаясь обойти пса. — Он будет позже. Давай, Плак, шевелись!
Удовлетворив любопытство, Плак потрусил на кухню — в поисках подачки. У двери стояла маленькая настольная ловушка, и я очистила жезл от дросса, прежде чем сунуть его в карман вместе с телефоном. Уставшая, я бросила рюкзак на красно-оранжевую плитку, повесила велосипед на стену и поставила жезлы в угол — на удачу.
Свет заката заливал дом напротив, отражаясь в балконных дверях и странным образом имитируя рассвет внутри квартиры, но я всё равно включила свет, направляясь на кухню. Кухня была открыта в общее пространство, и, хотя у нас была барная стойка, ели мы обычно перед телевизором. Гостиная была уютной, хоть и небольшой; почти весь естественный свет шёл через раздвижные стеклянные двери на узкий балкон. Две двери вели в наши отдельные комнаты и общую ванную.
Комната Эшли была лучше — утреннее солнце и вид на улицу. В детстве она была моей, но селить Эшли в комнату отца я не могла. Теперь от неё веяло кокетливой женственностью: яркие цвета, подушки. Ничего общего с моей тёмной, аскетичной спальней, где даже в самую жару сохранялась прохлада. Может, поэтому я и отдала её Эшли.
Мы с Эшли сделали ремонт вскоре после её переезда, оставив из моего только подписанный альбом Tool и маленькую домашнюю ловушку на столике у дивана. Я бы, наверное, обиделась, но теперь комната выглядела красиво — смесь мексиканского искусства и чрезмерного среднезападного уюта, — а у меня не было ни глаза, ни выносливости для декора. К тому же я всё равно помогала выбирать почти всё.
— Пахнет вкусно, — сказала я, закрывая жалюзи. Она улыбнулась мне — открыто, по-настоящему. Мы были почти ровесницами, но на этом сходство заканчивалось. Эшли была блондинкой, голубоглазой, мягкой, как ива. Гораздо общительнее меня, с друзьями по всему кампусу. Пусть и не спортивная в классическом смысле, она могла вбить меня в пол — её дизайнерская обувь и модные наряды это подтверждали. Она меняла лодстоун под настроение, и мне каждый раз было больно находить её выброшенные варианты в мусоре. Эта умная женщина всегда была чем-то занята, и это удивительно хорошо уравновешивало мою поверхностную заинтересованность почти во всём, что не касалось работы.
Пластырь украшал её мизинец — коробка на столешнице говорила о том, что она наклеила его совсем недавно. Новые сандалии были поцарапаны, а на шее виднелась узкая дуга обгоревшей кожи — либо она забыла намазаться солнцезащитным кремом… либо, что куда вероятнее, при разрыве дросса он сработал раньше времени.
Эшли жила в мире постоянной невезухи, и сочувствие к ней у меня всегда шло вперемешку с пониманием, что чаще всего она сама была в этом виновата. Как и Лев, она знала, как убирать дросс, и просто предпочитала принимать удары. Я нет. Я любила чистое пространство.
— Ты уже в душ сходила? — спросила Эшли, бросая квадратик шоколада в соус. Плак стоял рядом, нос — в зоне прямой досягаемости столешницы.
Серьёзно? Я дёрнула за пропотевшую велоформу, но она, скорее всего, просто поддерживала разговор.
— Я поздно попала в комнату чистильщиков. Даррелл хотела закрываться, так что я сразу пошла домой.
— Могу подержать на паузе, если хочешь. — Она всё ещё не оборачивалась. — Хотя паста почти готова.
— Подожду. А… я на секунду. Дядя прислал мне ещё одну пачку налички.
— Шопинг-марафон! — пропела Эшли, помешивая растопленный шоколад, пока я вытащила записку из кармана и развернула её — любопытство взяло верх.
В своём обычном параноидальном стиле Херм написал её на гостиничном бланке, и у меня нахмурились брови.
Дорогая Петра. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Надеюсь, работа в университете идёт хорошо. Дай знать, если в ходе развития твоих навыков тебе покажется что-то странным. Ты можешь связаться со мной по старому номеру телефона твоего отца. Твой отец был особенным — и ты тоже.
Особенная? — с горечью подумала я, чувствуя, как тревога и злость сдавливают лоб.
Как насчёт «странная» — в смысле тень решила превратить мои жезлы в леденцы, а? И какого чёрта у него вообще был старый телефон моего отца? Прошло десять лет. Я даже не была уверена, что у меня самой остался его номер.
Но он был.
У меня даже сохранилось его последнее голосовое сообщение.
— Он хочет, чтобы я ему позвонила, — сказала я, стараясь удержать лицо спокойным, сминая письмо и швыряя его в мусор. Словно это когда-нибудь случится.
Этот человек был изгоем — не только из-за последнего прорыва тени в 2014-м, за который он нёс ответственность, но и из-за своих мерзких теорий о том, что дросс можно использовать как топливо для магии. Что, скорее всего, и привело к инциденту изначально.
— Типа… по телефону? — Эшли замедлила движение ложки. — Чувак, ты никогда не говорила, что у тебя есть его номер. Ты должна это сделать. Или, ещё лучше, встретиться с ним. Я бы пошла с тобой, если тебе страшно.
— Боже, нет, — сказала я, лихорадочно подыскивая аргумент. — А вдруг он захочет подарить мне машину?
— Тогда ты научишься водить, — бодро сказала Эшли. — Семья есть семья.
— Наверное.
Но я ни за что не собиралась говорить ей, что «дядя» — это Херм Иварос, а деньги нужны ему, чтобы заглушить собственную вину. Не все видели первоисточники, слишком много чистильщиков и прядильщиков предпочитали закрывать глаза на зверства одного из «своих».
Я видела. Даррелл позаботилась об этом. Мой отец доверял Херму — и погиб из-за этого. Случайно или нет, использование дросса для магии убивало. И мой отец заплатил эту цену.
Раздражённая, я вошла на кухню и достала с подвесной корзины два апельсина, чтобы нарезать их полумесяцами. Рядом со мной Эшли нахмурилась, глядя в гостиную — на деньги на кофейном столике. Завтра они отправятся в ASPCA.
«Дядя Джон» в прошлом году оплатил всю программу стерилизации в Сент-Уно. Ура, дядя Джон…
Звук ножа, режущего апельсины, смешался с мягким бульканьем соуса, и Эшли убавила огонь.
Может, стоит что-то сказать, — подумала я. Мой сегодняшний выход, скорее всего, уже обсуждали по всему кампусу.
— Я, э-э… нашла новый рез в корпусе «Лэнс», — сказала я нерешительно. — Сняла с него две бутылки.
— Чёрт, — выдохнула Эшли, явно разочарованная. — Конечно, ты нашла его именно в первый раз за два года, когда меня не было с тобой. Что там было?
Я потянулась за миской.
— Женщина, забитая до смерти в конце девятнадцатого века. Она не доставила мне проблем.
Это была правда. Проблемой оказался паук, оживлённый тенью.
— Ну? — Я положила апельсины в миску. — Как прошла репетиция, мисс Валедикториан?
Она усмехнулась, накручивая вилкой спагетти.
— Скучно.
Она съела, молча оценивая степень готовности. На шее у неё покачивался новый кулон, но я не стала бы ставить на то, что это её лодстоун — пока. Возможно, она всё ещё копила свет в болтающихся серьгах, которые носила в прошлом месяце, или в кольце на мизинце, которое не снимала последние две недели. Всё — стекло.
— Я дала им копию своей речи, и они попросили смягчить «бунтарскую» часть, — добавила она, выключая конфорку. — Ни за что. Это мои пятнадцать минут славы.
  
— Чёрт возьми, да.
— М-м-м.
Я молча смотрела, как она отнесла кастрюлю к раковине и слила пасту через дуршлаг. Если бы я знала её хуже, подумала бы, что она от чего-то уходит.
Я взяла две полоски пасты и одну отдала Плаку.