Метод Чарли (ЛП)

— Ты правда хочешь знать? — резко бросаю я, жёстче, чем намеревался.
Но она не вздрагивает. Она кивает, отчаянно желая, чтобы я впустил её.
— Она, блядь, умерла. — Слова кажутся битым стеклом в горле. Я пытаюсь сглотнуть, но это не помогает. — Лейкемия сожрала её заживо, кусок за куском. И это вылезло из ниоткуда, блядь. Поздняя диагностика. Такая агрессивная, что лечение было абсолютно бесполезным.
  
Чарли открывает рот, словно хочет что-то сказать, но не говорит. Она просто слушает.
— Я был там. Я был там, когда она умерла. Я лежал рядом с ней в той больничной койке. Я проводил с ней каждую ночь, держал её, пока она не засыпала. Я проснулся тем утром, а её не было. Она умерла у меня на руках, а я даже не знал. Я, блядь, спал, когда она умерла.
Я задыхаюсь на последнем слове, голос срывается, и я отворачиваюсь от Чарли, глядя в пустую улицу. Холод пронзает меня насквозь, глубоко и больно, но я не двигаюсь.
— Когда я начал учиться в Иствудском колледже, я врал всем, кто спрашивал меня о прошлых отношениях, потому что я больше не выносил эту жалость, не после того, как пережил это в старшей школе. Так что я придумал историю, и так было проще. Но я не в порядке, Чарли. Я не в порядке, и никогда не буду.
Я наконец снова смотрю на неё. Её ресницы блестят от слёз, которые ещё не упали. И вдруг слова, которые я так долго сдерживал, оказываются здесь, рвутся наружу, прежде чем я успеваю их снова заглушить.
— Я тоже боюсь потерять тебя, — выпаливаю я. — Я боюсь, потому что люблю тебя. Я люблю тебя, и я, чёрт возьми, не знаю, что с этим делать.
Её лицо искажается, и она делает шаг вперёд, обхватывая меня руками. Я чувствую её тепло на своей озябшей коже, этот контраст настолько резкий, что у меня кружится голова. Я зарываюсь лицом в её волосы, вдыхая её запах, привязывая себя к реальности — она здесь. Живая.
Она что-то шепчет, но я не слышу из-за того, как моё сердце колотится в ушах. Она обнимает меня крепче, её маленькая фигурка каким-то образом удерживает меня, возвращает с края. Я дрожу, и я не знаю, от холода это или от эмоций, выплёскивающихся из меня.
— Пойдём внутрь, — говорит она, отстраняясь, чтобы посмотреть на меня. — Ты замёрз.
Я киваю, позволяя ей вести меня обратно в дом, к теплу, к ним. Но когда мы входим и тепло окутывает меня, единственное, что я чувствую, — это её. Её руку в моей, твёрдую и уверенную.
— Бек, — говорит она, словно читая мои мысли.
— А? — Мы оба слышим, как срывается мой голос.
— Я никуда не уйду.
Моё горло сжимается.
— Я серьёзно. Ты не потеряешь меня.
Мне удаётся кивнуть. Может, она права. Может, в этот раз я не потеряю всё. Но это будет непросто. Я знаю, что не будет. Я знаю, что есть ещё части меня, которые я не готов открыть, раны, которые не зажили до конца. Но я также знаю, что не хочу терять Чарли. Или Уилла.
  
Глава 48
 
Шарлотта
 
Моё место здесь
День рождения Харрисона выпадает на необычно тёплую субботу в середине марта. Каким-то образом температура поднимается на десять градусов, и весь снег тает за три дня до его приезда — словно погода знает, что мне отчаянно нужны хорошие солнечные выходные с братом.
Но в глазах Харрисона нет солнца, когда он выходит из аэропорта к зоне высадки. Я проехала весь путь до аэропорта Логан, чтобы встретить его, а он едва улыбается мне.
Его плечи сгорблены от холода, руки глубоко засунуты в карманы потрёпанной куртки. Он не выглядит как человек, который приехал праздновать день рождения.
— Привет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легко, и приветствую его объятиями. Он слегка напрягается, прежде чем поддаться, обнимая меня в ответ — так знакомо и в то же время отстранённо. — С днём рождения.
— Спасибо.
— Как прошёл полёт?
— Отвратительно.
Потрясающе. Начало обещает быть супервесёлым.
— И какой план? — спрашивает он, когда мы уже в машине, на передних сиденьях.
Я переключаю передачу на драйв.
— Я думала, мы проведём пару часов на свежем воздухе. Ты разомнёшь ноги после долгого перелёта, а я подышу настоящим воздухом. Я всю неделю была заперта в инженерной лаборатории, — говорю я с сожалением.
— Да, звучит неплохо.
— Отлично. Здесь есть одна тропа, которая, думаю, тебе понравится. Она идёт вдоль реки, и там самые красивые смотровые площадки.
Он кивает, но того воодушевления, которое я надеялась увидеть, нет. Мы едем в основном молча. Я то и дело бросаю на него взгляды, выискивая хоть какой-то признак того, что сегодня может быть иначе. Что мы действительно сможем сблизиться. Но всё, что я вижу, — это то же сдержанное выражение лица, которое было у него с нашей первой встречи.
Эта система троп — одна из моих любимых, она находится за городом. Я паркуюсь на бесплатной стоянке у начала маршрута.
— Готов? — щебечу я своему мрачному спутнику.
Харрисон вздыхает, но выходит из машины, снова засовывая руки в карманы, когда мы начинаем путь по тропе.
Деревья стоят голые, их ветви тянутся к ясному небу, как скелеты. Здесь спокойно, в таком месте можно услышать свои мысли. Я надеюсь, это поможет нам поговорить.
Я поправляю рюкзак на плечах и поворачиваюсь, чтобы улыбнуться брату. Он не улыбается в ответ.
Воздух на тропе пахнет сосной и землёй, бледное солнце греет наши спины. В последнее время я слишком много времени проводила в лаборатории, и чистое открытое небо сегодня кажется подарком. Однако течение реки выглядит бурным, и я осторожно ступаю, когда мы приближаемся к склону, всё ещё покрытому зимним инеем. Я не хочу, чтобы кто-то из нас поскользнулся и упал в воду внизу.
Я украдкой смотрю на Харрисона. Он молчит, уставившись вперёд, почти не реагируя на красоту вокруг. Я пытаюсь заполнить тишину, болтая о том, что приходит в голову.
— Как там работа? Ты говорил, у вас на этой неделе запускается большой проект, да?
— Нормально, — бормочет он, пиная камешек на тропе.
Ладно. Я копаю глубже, надеясь разговорить его.
— Тебе нравятся твои клиенты? Они из тех придирчивых, или просто дают тебе делать свою работу?
Он пожимает плечами.
— Как обычно.
Это всё равно что клещами тащить. Я позволяю тишине затянуться, надеясь, что он откроется, если я дам ему пространство. Но она тянется, густая и неловкая, пока мы огибаем поворот тропы. Наконец я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.
— Ты в порядке? Ты какой-то не такой.
На мгновение я думаю, что он снова отмахнётся, но затем его плечи опускаются.
— У меня была дерьмовая неделя, — признаётся он.
— Что случилось?
— Мой приёмный отец, — начинает он, затем его лицо искажается, словно слова трудно произнести. — Его на этой неделе арестовали за вождение в нетрезвом виде.
Я моргаю, ошеломлённая.
— О боже. Кто-нибудь пострадал?
— Нет. К счастью. Разбил свой грузовик вдребезги, но врезался в дерево, а не в другую машину. Там целая история была в доме моих бабушки и дедушки. Они устроили ему разнос, и это переросло в большую ссору. Он ушёл в ярости, снова пьяный, конечно. В общем, полный бардак.
Сначала я не знаю, что сказать. Ветер колышется вокруг нас, тяжесть его эмоций оседает в воздухе.
— Мне так жаль. Это звучит ужасно.
— Так и есть. Я даже не знаю, как с этим справляться. Я ненавижу его, Хэ. Я просто презираю этого человека.
— Это тяжело. Ты говорил с кем-нибудь об этом? С психологом? С другом?
Он качает головой, снова пиная землю.
— Не особо. Какой смысл? Ничего не изменится.
Я делаю вдох, пытаясь придумать что-то ободряющее.
  
— Я знаю, это кажется безнадёжным, но тебе не обязательно нести это одному. Я здесь, хорошо? Ты можешь говорить со мной. В любое время.
— Спасибо. — Он звучит уклончиво.
Мы снова идём, тропа петляет через рощу деревьев, и мне хочется сделать больше, чтобы помочь ему. Я хотела, чтобы этот день был посвящён празднованию, но он явно не в праздничном настроении.