Метод Чарли (ЛП)

К девяти часам Агари и Д'Агостино уходят, оставляя меня наедине с родителями и Уокерами.
Я не знаю, как меня в это втянули. Двадцатиоднолетний парень потягивает пиво, смотрит футбол и слушает, как спорят две пары. Одним за восемьдесят, другим за сорок, но оба ведут себя как подростки.
Сначала Уокеры только пытались помочь. Мама снова начала нападать на папу, и Альберт совершил ошибку, вспомнив их предыдущую ссору с Хелен как урок для моих родителей о том, как разрешать конфликты. Оказывается, ссора Уокеров не разрешена, потому что теперь они спорят о ней.
  
Весёлое времяпрепровождение.
— Мы правда собираемся снова это обсуждать? — ворчит Альберт. — Сейчас? Мы оставили эту ссору в прошлом, Хелен!
Как бы я ни хотел не поощрять их поведение, любопытство берёт надо мной верх.
— Из-за чего была ссора?
— Да, Эл. Из-за чего была ссора? — Голос Хелен сочится сладостью, от которой у меня сжимается живот. — Почему бы тебе не рассказать всем, что ты сказал той женщине?
— Той женщине? — переспрашиваю я. Я не могу смотреть на папу, потому что знаю, что мы оба расхохочемся.
— Расскажи им, что ты сказал, — дразнит Хелен.
Альберт рычит себе под нос.
— Как, чёрт возьми, я должен помнить, что я сказал? Это было двадцать лет назад!
Я почти давлюсь пивом. Папа пытается отвлечься, отрезая ещё один кусок пирога. Я смотрю на маму, чьи губы сжаты, чтобы сдержать смех.
Эта ссора случилась двадцать лет назад? Судя по тому, как Хелен к этому относится, казалось, что эта ошибка, чуть не разрушившая их брак, произошла только на прошлой неделе.
— Ты прекрасно знаешь, что ты сказал, — кудахчет Хелен. Она смотрит на мою мать, как бы требуя женской солидарности в этом вопросе. — Мы были на юбилейной вечеринке наших друзей, и он сказал Донне Хендерсон, что она выглядит «сияющей».
Я смотрю на свой пирог.
Мой отец прочищает горло.
— Похоже, это было давно, Хелен. Возможно…
— О, нет, нет, нет, — перебивает она, махая рукой. — Ещё не поздно Альберту объясниться, не так ли? — Она поворачивается обратно к мужу. — Ну, Эл? Я вся во внимании.
Бедный Альберт выглядит так, будто предпочёл бы сражаться с бешеной страусом.
— Хелен. Я просто пытался быть вежливым. Она была хозяйкой.
— Ты никогда не говорил мне, что я выгляжу сияющей.
— Я говорю тебе, что ты красивая, всё время! — протестует он, оглядываясь по сторонам в поисках поддержки.
Никто из нас не решается встретиться с ним взглядом. Хелен не уродлива, но я бы не назвал её красивой. Скорее… не неприятной.
Лицо Хелен краснеет.
— Ты назвал меня «сносной» на прошлое Рождество, Альберт.
Сдавленный звук срывается с моих губ. О, Господи Иисусе.
Ты глупый ублюдок, Эл. «Сносной»? Просто соври и скажи даме, что она выглядит сияющей.
Папа вот-вот лопнет от усилий сдержать смех.
Моя мама, благослови её, пытается вмешаться.
— Хелен, не хочешь ещё кофе?
— Не меняй тему, дорогая. — Хелен теперь нацелена на своё. — «Сияющей»! Кто вообще использует это слово? Я два десятилетия гадала, что именно ты этим имел в виду.
Я трясусь от беззвучного смеха.
Мама, всё ещё пытаясь направить разговор в более безопасное русло, нервно хихикает.
— Я уверена, Альберт не имел ничего плохого в виду. Правда, дорогой?
Она смотрит на меня.
Почему меня втягивают в это дерьмовое шоу?
— Э-э, да. Может быть, он просто хотел сказать, что она хорошо выглядела в своём платье? Знаешь, у некоторых людей просто есть это сияние.
Хелен бросает на меня взгляд, который может свернуть молоко.
— Держу пари, ты из тех мальчиков, которые говорят каждой девушке, что она особенная, просто чтобы посмотреть, как далеко ты сможешь зайти, не так ли?
Вот и всё, что касается её влюблённости.
Альберт вздыхает, явно побеждённый.
— Дорогая, если бы я мог вернуться и изменить это, я бы изменил. Но это было просто слово. Оно ничего не значило.
Его жена откидывается на спинку стула, скрестив руки, выглядя торжествующе.
— Что ж, рада, что мы это прояснили. Но пусть это будет тебе уроком, Альберт. Думай, прежде чем говорить.
После этого мы все сидим в неловкой тишине, и когда мой телефон загорается и я вижу, что Уилл пытается связаться со мной по FaceTime, я практически выпрыгиваю из кресла.
— Один из моих товарищей по команде — мне нужно ответить. — Я поднимаю телефон и указываю на него, как будто это самый важный звонок в истории. Белый дом на проводе. Все умерли, а я — назначенный преемник. Я новый президент Соединённых Штатов. Хотя я не могу им быть, потому что не родился здесь. Но всё равно.
Спасаясь бегством, я взбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и вваливаюсь в свою старую спальню.
— Господи, блядь, — стону я, когда звонок соединяется. — Спасибо.
Лицо Уилла ухмыляется мне в ответ.
— Так плохо, да?
— Ты понятия не имеешь, от чего ты меня только что спас, приятель.
— А я думал, в семье Даннов всегда солнечно и радужно.
— Не сегодня. — Я быстро ввожу его в курс дела о новой работе папы и о том, что мама не хочет, чтобы он её принимал.
— Если тебя это утешит, — говорит Уилл, — у нас здесь не лучше.
Он поворачивает телефон, чтобы показать мне сцену за собой: очень формальное собрание в честь Дня Благодарения. Ларсены, должно быть, ужинают позже нас, потому что длинный обеденный стол всё ещё идеально сервирован. Более того, вся комната безупречно убрана, как на картинке из журнала. И всё же здесь холоднее, чем канадская зима.
Уилл проходит мимо арочного проёма, за которым, кажется, находится около тридцати человек. Громкий шум голосов эхом разносится через видео на мгновение. Он входит в другую комнату и закрывает дверь, и шум затихает.
— Это много людей, — замечаю я.
— Папе нужна фотосессия. Здесь все кузены. И этим утром здесь был журналист из какого-то архитектурного журнала. Это жестоко. Я с нетерпением жду возвращения завтра.
Хоккейный сезон обычно не останавливается на праздники. Просто так получилось, что в День Благодарения у нас был двухдневный перерыв. Но завтра у нас игра против Университета Коннектикута.
— Я тоже, — признаюсь я, потирая виски. — Мои старики никогда не спорят. Напряжно смотреть, как они это делают. А потом мы возвращаемся в Брайар как раз к экзаменам и плей-офф. Чёрт, приятель. Мне нужно заранее заняться сексом, чтобы опередить стресс.
— Чувак. Мне тоже.
И я знаю, что мы оба думаем о Чарли сейчас. Какая она была на вкус. Как тепло и мягко она чувствовалась в моих руках. Мой член набухает, упираясь в ширинку.
— Ты разговаривал с ней? — спрашиваю я.
Его лицо омрачается.
— Нет. А ты?
— Ничего с тех пор, как видел её в «Мэлоунс».
То есть в ту ночь, когда она заставила меня чувствовать себя абсолютным дерьмом за то, что заставил её чувствовать себя дерьмом.
Моя эрекция спадает при этом воспоминании.
Этот измученный, униженный взгляд в её больших карих глазах.
Ей нечего стыдиться. Но я понимаю. Есть жизненный сценарий. Есть правила. Есть вещи, которые делают, и вещи, которые не делают. Люди вроде Уилла и Шарлотты впадают в панику, когда отходят от сценария. Ларсену потребовалось много времени, чтобы принять, что иногда можно импровизировать. Чарли ещё не там. Наша девочка ещё не готова импровизировать. Возможно, никогда не будет.
— У тебя есть её номер, верно?
— Да. — Он бросает на меня предостерегающий взгляд. — Но я не злоупотребляю привилегией. Я обещал ей, что буду использовать его только для учёбы.
— Я знаю. Я просто… Чёрт, мужик. То, что она сказала в «Мэлоунс» в ту ночь — я не могу выбросить это из головы. Я хочу отправить ей сообщение, сказать, что ей нечего стыдиться. Она может игнорировать, если хочет, но… одно сообщение, Ларсен. Пожалуйста.
  
Уилл замолкает. Проходит несколько секунд, и наконец я вижу, как его палец скользит по экрану.