Метод Чарли (ЛП)

— Скорее уж греческая трагедия.
Как по заказу, мистер Слишком-Горяч-Для-Собственного-Блага доходит до своего места двумя рядами ниже нас и останавливается, чтобы расстегнуть куртку. У него целый ритуал, будто он фокусник, который вот-вот достанет кролика из шляпы. Только вместо кролика он обнажает рельефную руку, снимая куртку. Клянусь, Никки вздыхает так, будто смотрит сцену из романтического фильма.
  
— Я хочу быть этой курткой.
Я фыркаю.
Беккет набрасывает куртку на спинку стула. Затем он оглядывается через плечо и замечает нас обеих, уставившихся на него. Медленная, ленивая усмешка расползается по его лицу, и он приподнимает бровь.
— Рад, что вам нравится представление, дамы, — объявляет он достаточно громко, чтобы пол-лекционного зала услышало. — Особенно тебе, сахарная пышка. Я могу и рубашку снять, если хочешь?
Моё лицо заливается краской, когда несколько студентов оборачиваются, чтобы посмотреть на нас. Включая Митча, чьи губы поджимаются в лёгкой хмурой гримасе.
Никки поворачивает голову ко мне.
— Сахарная пышка? Вы знакомы? О боже, ты переспала с ним?
— Фу. Нет.
Я направляю свой ледяной взгляд на Беккета, надеясь, что моё выражение лица передаёт, насколько мне плевать на его глупое приглашение.
— Оставь рубашку на себе, спасибо, — отвечаю я.
Он ухмыляется ещё шире, ничуть не смущённый моим холодным тоном.
— Как скажешь.
Никки смотрит на меня с открытым ртом, словно я только что отказалась от оплаченного отпуска на Фиджи.
— Как ты можешь не западать на него?
— На что? На шоу самовлюблённого спортсмена? — спрашиваю я с искренним любопытством.
Она качает головой, раздражённая моим отсутствием энтузиазма.
— Не все спортсмены самовлюблённые, знаешь ли.
— Точно, — отвечаю я с усмешкой. — И не все щенки милые.
Она фыркает и снова поворачивается к своему телефону, но не раньше, чем бросает последний тоскливый взгляд на Беккета.
Меня озадачивает одержимость населения Брайара этими хоккеистами. Но когда начинается лекция и я пытаюсь сосредоточиться на словах профессора, я не могу не заметить, насколько широки его плечи. Властные. Я делаю глубокий вдох, и мои пальцы зависают над клавиатурой.
Нет. Всё ещё не впечатлена.
В следующий раз, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, я убеждаюсь, что мой взгляд особенно суров, просто на всякий случай, если ему нужно напоминание.
•••
Итак, подведём итог: я ненавижу вторники утром из-за Беккета и его дурацких «сахарных пышек».
Но вторники днём я ненавижу ещё больше.
Обычно вы сказали бы «клеточная и тканевая инженерия» и увидели бы, как я падаю к вашим ногам в экстазе. Но эта лаборатория оказалась полным кошмаром. В сентябре, когда я была ещё молода и наивна, я предсказывала, что это будет моя любимая лаборатория. Почти два месяца спустя я — поседевшая старая дура, которая молит о том, чтобы семестр закончился.
Мой напарник по лабораторным — идиот.
Ладно, возможно, «идиот» — неправильное слово. С точки зрения IQ, он, вероятно, умён, потому что на инженерную лабораторию для старших курсов не записываются, если ты тупой. Так что, возможно, правильное слово — …раздражитель. Он раздражитель. Как берёза в сезон аллергии. Я ненавижу берёзу. И я ненавижу Джорджа.
Этот парень, кажется, полон решимости снизить мой средний балл, проводя всё своё время в мечтах о своей девушке, Лурдес. Они даже переписываются в классе, а она всего в двух рабочих станциях от него. Мне жаль её напарника по лабораторным. Мы с ним как солдаты в одном лагере для военнопленных.
Но в этот пасмурный октябрьский день происходит нечто великолепное.
— Шарлотта, — зовёт наша ассистентка Моника, когда я вхожу в залитую люминесцентным светом лабораторию. — У тебя новый напарник.
Я едва сдерживаю восторг, подходя к её рабочему месту.
— Что? С каких пор?
— Запрос утвердили вчера. Профессор Бьянки посчитал это необходимым для благополучия студента.
Мой лоб хмурится.
— Для благополучия?
Она оглядывается, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, затем понижает голос.
— Это была проблема психического здоровья.
— Подождите. — Я смотрю на неё в ужасе и замешательстве. — Простите, Джордж утверждает, что я представляю угрозу для его психического здоровья?
— О, нет, нет! Ничего подобного.
— Тогда почему…
Моника машет рукой, на её губах играет ироничная улыбка.
— Просто прими победу, Шарлотта. Ты же знаешь, ты ненавидела работать с ним.
Я пожимаю плечами. Попалась.
— До конца семестра ты будешь работать с Уиллом.
Она кивает в сторону стола, за которым обычно работают Лурдес и Уилл. Я ничего не знаю об этом парне, кроме того, что он тоже старшекурсник и ещё один хоккеист. На нём такая же чёрно-серебристая куртка, как у Беккета из «Климатической политики», с логотипом Брайарского университета и двумя скрещёнными клюшками над левым нагрудным карманом.
Я ничего не знаю об этом спорте, и поскольку мой единственный пример хоккеиста — Беккет, я просто надеюсь, что этот будет больше работать, чем флиртовать.
По крайней мере, я молюсь, чтобы он оказался лучше Джорджа.
Я скольжу на стул рядом с ним и ставлю сумку на пол под нашим столом, рядом с его рюкзаком.
— Привет, — здороваюсь я с ним. — Я Шарлотта.
— Уилл. — Его голос глубже, чем я ожидала. Я понимаю, что никогда на самом деле не слышала, как он говорит.
Его взгляд скользит по мне, поэтому я тоже окидываю его быстрым взглядом — честная игра. У него та классическая внешность, о которой большинство парней только мечтают. Правильные черты лица, прямой нос, отличная линия челюсти. И хотя его гладко выбритое лицо и лёгкая улыбка придают ему этот образ «американского парня», у него также спортивное телосложение, которое соответствует моим критериям для случайных связей. Но я не собираюсь спать со своим напарником по лабораторным, каким бы симпатичным он ни был.
Его карие глаза, интенсивные и сосредоточенные, кажется, пронзают меня насквозь, выдавая как ум, так и намёк на озорство.
— Почему ты на меня смотришь? — спрашиваю я его.
— Извини, я пытался понять, это родинка или маковое зёрнышко над твоей губой. Я не хотел сказать: «Эй, у тебя маковое зёрнышко на лице», а потом оказалось бы, что это родинка. Я не хотел тебя смущать.
— Это родинка.
— Видишь? Ну, теперь я рад, что ничего не сказал.
Я усмехаюсь. Люди всё ещё заходят, но я пока не вижу наших бывших напарников.
— Ты знаешь, что случилось? — спрашиваю я, кивая в сторону моего старого стола, который стоит пустым.
Уилл усмехается.
— Джордж тебе не рассказал?
— Я никогда не говорила с Джорджем ни слова за пределами этой лаборатории. А что? Ты разговариваешь с Лурдес?
— Тебе так повезло. Лурдес заставила нас обменяться номерами в первый же день, и она пишет мне по крайней мере раз в неделю, умоляя сделать за неё домашнюю работу. Вчера вечером она прислала мне целую эпопею. В общем, они не могут вынести разлуки, и это влияет на их работу. Они написали письмо заведующему кафедрой, настаивая на том, что именно поэтому у них такие плохие результаты в этой лаборатории, и если бы они были напарниками, то смогли бы сдать каждое задание на отлично, движимые своей любовью.
Я не могу сдержать смех.
— Ты врёшь.
— Нет. Она прислала мне копию письма.
— О боже. Скинь мне его сейчас же.
Он усмехается мне.
— Если ты хотела мой номер, всё, что тебе нужно было сделать, это попросить. Не нужен был предлог.
— Это был не предлог. Я правда хочу прочитать это письмо.
  
— Поверь мне, тебе нужно. Это самая мелодраматичная чушь, которую я когда-либо читал. Хотя написано красиво. Что, наверное, неудивительно, так как Лурдес — писательница.
— Писательница?
— Вроде того? — Его губы дёргаются от смеха. — Она пишет фанфики в жанре исторического романа. Или, может быть, исторического приключения? Я редактировал один для неё. Он о королеве Елизавете — девственнице — которую лишает невинности Александр Македонский.