Не тот Хагрид (СИ)

Я стоял, потрясенный услышанным. История, которую я думал, что знаю, оказывалась совершенно другой, если посмотреть на нее с точки зрения магов.
— Так что все эти великие стены, — продолжил отец, обводя взглядом римские экспонаты, — это не просто камни и символы власти. Они живые, в некотором смысле. Пропитаны магией, которая работает столетиями, переживая тех, кто её создал. Маги давно поняли: самые долговечные чары — те, что встроены в физические объекты, особенно в камень. Палочковые заклинания исчезают, когда волшебник умирает. А камень, зачарованный правильно, может служить тысячи лет.
  
Он положил руку мне на плечо.
— Вот почему я говорю тебе: учись не только магии, но и истории. Настоящей истории, а не той, что пишут для маглов. Потому что наш мир гораздо старше, сложнее и интереснее, чем кажется на первый взгляд.
В этот момент я понял главную разницу между нами. Я пытался доказать ему, что мои познания могут быть полезны, что я понимаю больше, чем кажется. А он пытался донести до меня, что одной эрудиции недостаточно, тем более однобоко магловской. Что нужен ещё и опыт, и мудрость, которые приходят только с годами. Но самое главное — он продолжал внимательно слушать, пытаясь понять, откуда у меня такой запас информации и насколько глубоко моё понимание.
— Если вернутся на шаг назад, то можно сделать вывод, что легионеры действительно были великими… как бы сказать… собирателями. Только не искусства, а магических традиций.
Он помолчал, подбирая слова, а потом продолжил:
— В Европе активно перенимать чужие заклинания и приемы начали еще греки. Они же первыми стали систематизировать колдовство и создавать школы. Например, греческие волшебники первыми собрали воедино руны разных народов и создали первую объединенную рунологию. Такой подход позволил им завоевать Египет в свое время. Именно поэтому на том камне, что мы видели, есть греческий текст — они пришли как завоеватели, но умные завоеватели, которые учились у побежденных. Но из-за постоянных междоусобиц работа не имела строго системного непрерывного характера.
Он указал на статую римского легионера.
— И именно римляне довели греческую идею до совершенства. Римские волшебники часто действовали вместе с армией. Когда завоевывались новые территории и народы, колдуны с этих земель вливались в жреческое общество завоевателей. Либо строптивцы уничтожались, а их секреты брались на вооружение. Веками чародеи стекались в столицу империи со всех концов света. В итоге силы росли численно и качественно.
— Так римское жречество объединилось с греческим, хотя со временем и отобрало себе завоеванный ранее Египет. Ассимилировались европейские дикие колдуны. С Карфагеном же история вышла особенная. Карфагеняне — и маглы, и маги — сами имели серьезные амбиции. Они видели себя завоевателями и объединителями Средиземноморья, прямыми конкурентами Рима за господство в регионе. Их волшебники обладали древними финикийскими традициями, мощными ритуалами, связанными с морской стихией и торговыми путями. Большинство из них, особенно те, кто был связан с правящими кругами самого Карфагена, категорически отказались признать главенство Рима. Они предпочли сражаться до конца и в итоге были уничтожены вместе со своим городом, когда римляне стерли его с лица земли. Однако не все карфагенские маги разделили эту судьбу. Волшебники из провинций, из колоний, из подчиненных Карфагену городов Африки и Испании оказались более прагматичными. Видя неизбежное падение столицы, многие из них предпочли сохранить свои жизни и знания, влившись в римское магическое сообщество. Они принесли с собой уникальные традиции мореплавания, навигационные чары, ритуалы благословений, которые впоследствии очень пригодились Риму в его морской экспансии.
— Но самое важное — в Риме же началось упрощение колдовства. Из искусства, подвластного буквально единицам, оно превратилось в ремесло, доступное гораздо более широкому кругу. Начался намеренный поиск одаренных детей, чтобы привлечь их в общество волшебников, независимо от происхождения.
— Старая посоховая традиция диких народов совместилась с жезловой египетской и греческой школой, использующей холодное оружие. Все это в итоге и превратилось в современную палочковую систему, — он выразительно взглянул на карман со своей. — Была развита греческая школа колдомедицины. Которая в свою очередь многое почерпнула из персидской. Начали массово выращивать волшебные растения и животных, искусственно выводить новые их виды.
Голос отца стал печальнее.
— Но за рассветом приходит полдень, а потом и закат. Когда имперцы столкнулись с пределами своих завоеваний и приток новых откровений и рабов иссяк, общество, как колдовское, так и магловское, начало меняться в худшую сторону. Без внешнего врага, который всех объединял, началась внутренняя борьба за власть и ресурсы. Конфликты на почве происхождения, древности рода… Всё это тоже составляет их наследие. Хотя такого краха, как с магловским обществом, в волшебном не случилось. Просто чародеи из столицы стали больше разъезжаться по всей империи и оставаться жить там, завоевывать себе личное пространство. Так со временем стали образовываться национальные сообщества, которые и решили окончательно отделиться от магловского мира Статутом.
— Конечно, мой рассказ упрощенный и немного сумбурный. Процессы были гораздо сложнее, и растянулись они на века. Но в общих чертах… да, все было примерно так. Если тебе будет интересно, ты сможешь в подробностях изучить всё в Хогвартсе. Хотя история чародейства — не самый популярный предмет, особенно с тех пор, как его начал вести призрак, но в библиотеке есть отличные книги, если захочешь.
После нашего неожиданного погружения в историю Греции, Китая и Рима дальнейшая прогулка по музею утратила свою остроту. Мы миновали залы, посвященные Британии времен англосаксов, с их замысловатой вязью на брошах и мечах, заглянули в азиатские галереи, где под стеклом застыли терракотовые воины и фарфоровые драконы. Я еще пытался по инерции что-то рассказывать — об Альфреде Великом, объединившем Англию, о Великом шелковом пути, — но слова звучали вяло и неубедительно. Отец слушал вполуха, вежливо кивая, но было очевидно, что его мысли далеко.
Пик нашего противостояния и, одновременно, сближения был пройден там, среди мраморных богов и бюстов императоров. Теперь мы оба — и я, и он — были морально истощены. Энергия спора иссякла, и осталась лишь гулкая усталость, которая тяжелым музейным воздухом давила на плечи. Я больше не пытался "преподавать", а отец не "экзаменовал". Вместо антагонистов мы превратились в двух уставших туристов, молча блуждающих по гулким залам древностей.
В моей голове роились противоречивые мысли. С одной стороны, я чувствовал удовлетворение. Впервые за долгое время отец говорил со мной как с равным. Роберт не просто отмахивался от моих слов, а отвечал, «разомкнулся» из себя. Лед умолчаний, недоверия и гиперопеки треснул, и, без сомнения, можно было считать день успешным.
Но с другой стороны, я понимал, что главная цель так и не была достигнута. Я хотел доказать ему, что я уже не ребенок. Что мой запас информации — не просто небольшой набор случайных "видений", а стройная система. Что я могу мыслить логически, анализировать, делать выводы. Что я — более взрослый, разумный человек, которому можно доверять. И в достижении главной задачи я потерпел неудачу.
Экскурсия получилась интересной, познавательной для нас обоих, но она не стала убедительным доказательством моей состоятельности. В его глазах я по-прежнему оставался мальчишкой с опасным даром, ребенком, которого нужно оберегать. Он признал наличие у меня неких познаний, но не признал за мной права на взрослость. Эта мысль горьким осадком легла на душу, перечеркивая радость от нашего временного перемирия.
  
Наконец, мы оказались у выхода. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь стеклянную крышу вестибюля, казался нестерпимо ярким после полумрака галерей. Папа посмотрел на меня, и в его глазах я увидел ту же усталость, что чувствовал сам.