Вздох (СИ)
— Интересная трактовка, — задумчиво произнес Метохитес.
А дальше Константин ввел им рамку нового стоицизма.
Ни эллинистическая его версия, ни древнеримская, увы, в рамках христианства совершенно не годилась. Ибо сильно диссонировала с мироустройством и космологией. Пришлось адаптировать, из-за чего местами вышло что-то зеркальное. Например, у классических стоиков Вселенная упорядочена и правильна, а у Константина — наоборот, по умолчанию, хаотична. Порядок в ней утверждался лишь Богом и человеком, что создан по образу и подобию его. То есть, его трудом и усердием, долгом и добродетелью. Через что получалось, что человек борется не только со своим несовершенством внутри, но и хаосом снаружи. Что хорошо видно, ибо любой сад, за которым перестают ухаживать, то есть, поливать, пропалывать и развивать — приходит в упадок.
— Старцы скажут, что это суть пелагианство[2]. — нахмурился Лукас.
— В этом случае я порекомендую им освежить в памяти Евангелие от Иоанна. Ибо в главе пятнадцатой начиная с пятого стиха сказано: Я есмь лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.
— Тут о другом говорится. — нахмурился Нотарас.
— Было сказано «по делам их узнаете их», а тут — развернуто. — улыбнулся Константин. — Ибо без меня не можете дать ничего. Вообще ничего. Совсем. То есть, тут прямо говорится, что любое плодотворное дело — от Бога. А все, что ему не угодно, он собирает и бросает в огонь, и оно сгорает.
— Но мы же христиане! — взвился Лукас. — Почему же Бог благоволит магометанам?
— Вы отказываете Богу в праве самому решать, чьими руками, как и когда действовать? — усмехнулся император. — Не забываетесь? Это он — Создатель и небесный наш Император. И судить он будет по своему закону, а не по-нашему. И именно так, как посчитает нужным.
— Я не это имел в виду. — сразу сдал назад Лукас.
— Он создал все сущее на этой земле. Это все — его. Надо — нашлет крыс, блохи которых разносят чуму[3]. Надо — отправит магометан войной на христиан, что заигрались в святость. Пожелает? Устроит потоп. Захочет? Нашлет засуху. Это его мир. Мы здесь просто живем… по его воле, кстати. Как гости. Он мог бы и не позволять. Его право.
Нотарас молчал.
Хмурился и молчал, как и все присутствующие.
— Посмотрите сами. Мы веками получали удар за ударом. Каждый раз страшный, но мы чудом умудрялись устоять. Вам не кажется, что это все выглядит как направляющие оплеухи и затрещины, которыми пытаются привести в чувство. Но мы упорствуем.
— Мы обречены… — прошептал Лукас, покачав головой.
— Или нет. — улыбнулся Константин. — Сколько я не думал, приходил к одному и тому же выводу: чем больше мы смирялись и каялись, тем хуже становились наши дела. Земля уходила как вода в песок, а с ней и вера. Посмотрите на Египет, Сирию и Палестину. Много там осталось христиан? Такая же участь накрывает и прочие наши земли.
— Уже накрыла. — тихо произнес Лукас. — Мы словно букашка на теле наших врагов. Заноза, которую они вскоре вынут. Уж наследник постарается.
— Мог ли Давид победить Голиафа? — усмехнулся Константин. — Не стоит отчаиваться. Мы еще живы. А значит, Всевышний еще не принял окончательного решения.
— Вы порой так говорите, будто знаете точно его слова, — покачал головой Метохитес. — Впрочем, я согласен. У меня тоже ощущение, что Всевышний дает нам последнюю надежду.
— И у меня! — решительно, прямо-таки порывисто почти выкрикнула Анна, а потом добавила, глядя в упор на отца. — И я крепко сомневаюсь, что он простит или помилует того, кто обманет его ожидания…
[1] В марте 1453 года была проведена перепись всех, кто в Константинополе может держать оружие в руках. Она упомянута в воспоминаниях Георгия Сфрандзи и тогда насчитали: "4773 грека и около 200 иностранцев'. Греками в те годы часто на западе называли население Восточной Римской империи. Что было большой натяжкой, так как население было грекоязычным, а не греческим (греков там после всех потрясений почти не осталось). Но в те годы этносы между собой не различали зачастую и ориентировались на религию и язык, как базовые маркеры принадлежности. Впрочем, этот прием на бытовом уровне популярен и в XXI веке.
[2] Пелагианская ересь в данном случае подается как обвинение в «абсолютизации свободы воли» и принижении божественной благодати.
[3] Этот тезис про крысиных блох, как разносчик чумы, был неизвестен в те годы.
Часть 1
Глава 2
1450, апрель, 21. Константинополь
— Государь, — поклонились посланники, войдя в зал. — Мы прибыли от ваших братьев и верных слуг Дмитрия[1] и Фомы.
— Вот так? — неподдельно удивился Константин, глядя на целую делегацию, состоящую, впрочем, из представителей малозначительных родов Мореи. — Удивительное единение. Обычно Дмитрий и Фома, что кошка с собакой — сладу промеж них никакого нет. А тут — общая делегация. Я удивлен. Приятно удивлен.
— В Митрах был совет. Ваши братья встретились и сели думу думать о том, какую помощь они смогут оказать городу. Оттуда же нас и направили. — произнес все тот же посланник, второй же лишь молчаливо кивнул.
— Хм… И какую же?
— Пока только молитвой. — очень осторожно ответил старший посланник. После чего он протянул императору свиток общего послания.
— Молитвой? Молитвой, это хорошо. Она нам не помешает. А деньги? А оружие? А люди?
— К великому сожалению, ни Дмитрий, ни Фома не смогли изыскать их. Каждая самая ничтожная монетка на счету. Они ведь платят непомерно высокую дань османам.
Император усмехнулся.
— Не они такие, жизнь такая?
— Истинно так. Местные благородные люди крайне недовольны поборами, а крестьяне так и вообще волнуются. Да и венецианцы… они стали совершенно несносны после вашего отъезда.
— Ужасно, просто ужасно, — с нарочито наигранным сочувствие произнес Константин. — Хорошо. Ступайте. Вас накормят и разместят.
Делегация вышла.
Император же перевел взгляд на Лукаса и спросил:
— Врут?
— В том, что собрались и ответили сообща — нет. Мне о том уже докладывали.
— А в отношении денег?
— Здесь все просто, Государь. Дмитрий вам ничего не даст. Для него это вопрос принципиальный. А Фома бы дал, да боится ослабнуть перед лицом брата, с которым он враждует.
— Но дворы их пышны.
— Разумеется. Они оба тратят много денег на то, чтобы посоревноваться друг с другом в этом деле.
— А войска?
— На войска уже денег особо и не остается, — пожал плечами Нотарас. — Держат минимум для приличия и все. Но на монастыри щедро жертвуют.
— Не сомневаюсь, — произнес Константин кивнув. После чего задумался, пытаясь решить, что ответить братьям…
Он сам не помнил почти ничего о братьях. При загрузке его личности в это тело кое-какие знания тела сохранились. Например, язык. Но многое ушло в небытие из-за вынужденного наложения и перезаписи нейронных связей. Во всяком случае, Константин это себе объяснял подобным образом.
Так или иначе, но в Лету канули почти что все пустые воспоминания, доступные теперь крепко фрагментарно, если не касались Константинополя. Строго говоря, даже своих первых двух жен император попросту не помнил. Вообще. Словно корова языком слизнула. Братьев — тоже.
Это создавало определенные неудобства, но пока он выкручивался, уходя от неудобных бесед. И лихорадочно собирая утраченные знания о правде жизни. Например, уже добрый год он пытался вытянуть как можно сведений о своей «веселой семейке», словно о чужих, незнакомых людей.