Вздох (СИ)
И получалось… занятно.
Так например, Дмитрий, который являлся сейчас деспотом восточной Мореи, слыл очень умным, но обидчивым, импульсивным и мстительным человеком. Тем, кто постоянно старался действовать наперекор, назло.
Почему?
Мнения расходились. Сам же император считал это следствие высокого честолюбия и скверного воспитания. Он, как и положено «золотому мальчику», полагал, будто ему все должны. Мир имел иное мнение и бил его ключом по голове, газовым. Отчего бедолага приходил в исступление и пытался мстить. Кому мог. Из-за чего страдали и слуги, и близкие, и держава.
Семья держалась унии? Он против.
Семья боролась за спасение империи? Он заигрывал с османами.
Что делало его удобным инструментом в руках Афона. Но вот беда — любовью народной он не пользовался. Видимо, из-за того, что слишком резко попахивал чем-то дурным. Вон — прибежал в Константинополь первым, однако, императором не стал. Город его не принял. Из-за чего особенно болезненно реагировал на все, что делал его старший брат… да и вообще на него.
Фома выглядел полной противоположностью Дмитрия. К власти он не рвался, а напротив, постоянно искал, к кому можно прислониться, дабы его проблемы порешали. Он любил красивую жизнь и деньги. Все остальное его заботило постольку-поскольку. Тоже эталонный образчик «золотой молодежи», но уже сибаритского толка.
Иногда он разводил бурную деятельность.
Редко.
Недолго.
Но активно. И лишь для укрепления своего материального положения. Например, так он, собрав войска осадил латинского князя Ахеи и вынудил отдать ему единственную дочь в жены. Через что получил запад Пелопоннеса в наследство, которым сейчас и правил как деспот.
Да, не совсем сопля. Но вынудить Фому на решительные действия было сложнее, чем заставить Дмитрия поступать разумно. Фома скорее сбежал бы от проблем, в то время как Дмитрия хлебом не корми, дай эти самые трудности создать себе и окружающим в изрядном количестве.
Семейка.
И эти двое сейчас управляли Пелопоннесом, ну то есть, Мореей, устраивая там много всяких непечатных дел…
— А я говорил! — взвился Лукас, нарушая несколько затянувшуюся паузу. — Говорил!
— О чем вы говорили? — не понял Константин, удивленный этим возгласом.
— Османы заметят наши приготовления. И они заметили!
— Вы полагаете, что это их проказы?
— Не полагаю. Нет. Мне шептали. Шептали, понимаете? О том, что их повелитель раздосадован.
— А почему вы ранее мне об этом не сказали?
— Я думал, что это попытка надавить на меня. Но теперь я вижу. О! Очень хорошо вижу… — покачал он головой.
— Отец, и что ты видишь? — спросила Анна с некоторым скепсисом в голосе. Она вообще довольно часто присутствовала на переговорах Константина. Император ее специально вытаскивал, чтобы потом послушать замеченные детали. Вот и сидела. Больше слушала, но иногда включалась, когда ее что-то задевало слишком ярко.
— Османы дают нам понять, чтобы мы остановились. Через Дмитрия. Какая тонкая игра!
— Тонкая ли? — уточнил Константин. — Лично я пока не могу понять чья это игра и игра ли вообще. Может быть, мой братец по своему обыкновению решил нагадить? Ведь такое исключать нельзя? Сколько раз он уже творил всякие пакости, просто потому что может?
— Но эти слова…
— Они могут быть совпадением, — осторожно заметил Метохитес. — Исход вашего визита в Морею был вполне предсказуем. Поэтому вовремя сказанное слово может полностью изменить всю оценку ситуации.
— Да. Это может быть обычной манипуляцией. Раз. И это уже не выходка дурного братца, а тонкая интрига османов, — завершил мысль Константин.
— Может быть… может… — нехотя произнес Лукас. — Но сам факт того, что мне пытаются донести, будто бы султан нами недоволен, многого стоит.
— Отец, а почему он должен быть доволен? — удивилась Анна.
— Спрошу иначе, — встрял Константин. — Почему нас должно волновать — доволен султан нами или нет? Мы разве его подданные?
— Потому что его недовольство может вылиться в войска под стенами города.
— А оно вылилось?
— Нет. Пока нет. Но сколько веревочки не виться… — развел Лукас руками.
— Знаете, какой лучший способ его порадовать? — усмехнулся Константин. — Надо подарить ему город. Вот так — пригласить и открыть ворота, принимая как дорогого гостя.
— Это не шутки! Вы разве не понимаете всю опасность ситуации?
— Я отлично понимаю. А вот вы, мой друг, видимо, не осознаете, что Мурад нас без острой на то нужды осаждать не станет. Его сын же, Мехмед, напротив, постарается решить вопрос с нами как можно скорее. Поэтому нам нужно не осторожничать, а спешить. Да, совсем уж резких движений не делать. Но спешить. И плевать на недовольство султана с высокой колокольни.
— А если Мурад поправит свое здоровье? — поинтересовался Метохитес.
— Как мне удалось узнать, у него сильные головные боли, а речь порою становиться невнятной, словно бы пьяная. Упадок сил почти постоянный. Слабость. Вялость. Он вообще старается держаться в тишине и покое, а любая активная деятельность приводит к ухудшению самочувствия. Едва от этого можно вылечить.
— На все воля Господа нашего, — перекрестился Лукас.
— Истинно так, но отрубленные руки у людей обычно не отрастают. — возразил Константин. — Эти же признаки очень печальны и грозят султану апоплексическим ударом.
— Апоплексический удар? — удивился Лукас.
— Да. Впрочем, как вы верно заметили, на все воля Всевышнего. Из-за чего Мурад может умереть в любой момент отчего угодно. Косточкой подавиться, упасть и удариться головой о ступеньку или еще как. Все люди смертны, более того — внезапно смертны. Но его здоровье не внушает особых надежд. Да вы и сами мне о том говорили. Отчего же сейчас поменяли мнение?
— Говорил, — кивнул Нотарас. — И я не поменял мнения. У нас осталось год-два до осады, может быть три. Просто я не хочу приближать конец. Если все так, как вы говорите, то Мурад от наших дел может перенервничать и умереть раньше срока.
— Отец, о чем мы говорим? — спросила Анна. — О твоих страхах или о том, как Дмитрия и Фому вернуть в лоно державы?
— Они вассалы султана.
— Нет, — покачал головой Константин. — Вассальную присягу Мураду давал я, а не они. Они же присягали уже мне.
— Едва ли это что-то меняет, — пожал плечами Лукас. — Правда жизни такова, что мы все, в сущности, вассалы султана. И живы лишь его попущением.
— Отец!
— А что отец? Я тут. Я с вами. Но разве я должен молчать? Что в моих словах ложь?
— Лжи нет. Есть поражение. Вы не верите в победу. — устало произнес Константин.
— Я, кажется, знаю, что нужно сделать. — подала голос Анна, с вызовом зыркнув на отца.
— Что же, милая?
— После нашей свадьбы я могу на правах императрицы посетить Морею. Ты туда отправиться не можешь, так как это может спровоцировать султана. Пытаться на них давить и что-то требовать — тоже. Надавить-то нечем. А я… я могу посетить Митры и Патры, где, пообщавшись с местными уважаемыми людьми перенаправить их на тебя.
— Каким же образом? — оживился Константин.
— Ты ведь формальный суверен Мореи? Поэтому ты вправе судить их споры с деспотами. И если они станут бегать к тебе сюда, в Константинополь, с просьбами и жалобами, то… — она развела руками.
— Видишь? — указав на нее, спросил император у Лукаса. — Твоя дочь молодец. Вон какие светлые мысли подкидывает! Ты тоже так можешь. Это ведь твоя школа. Просто нужно вот тут, — постучал Константин себя по голове, — поверить в нас. В меня, в нее, в себя, наконец.
— Я верю в Бога.
— А почему вы говорите так, словно бы верите шепоту из тени о тлене и распаде…
Часа через три, когда совещание, наконец, завершилось — ушли все, кроме Лукаса. Он как сидел, так и остался. Молчаливый. Погруженный в собственные мысли.
— А вы отчего сидите? — спросил Константин у него, проводив взглядом последнего посетителя.