Кадийский забой (СИ)
В этот момент в ухе больно щелкнуло, и вокс-бусина ожила, резанув по перепонкам статическим треском.
— Сигнал восстановлен. Комиссар Корвус, — голос говорящего был сухим, лишенным интонаций. Похоже адъютант. Или сервитор с хорошим голосовым модулем. Разницы особой нету… — Приказ 7-Альфа. Немедленно явиться в штаб полка. Полковник Хест ожидает вашего прибытия.
Связь оборвалась без всяких «прием» или «конец связи», просто и сухо.
Я остановился, и Брут чуть не налетел на меня, вовремя затормозив своими огромными ботинками.
— Командир? — М'рра вопросительно наклонила голову.
— Изменение планов, — я кивнул на ящик в руках здоровяка. — Вы идёте обратно в 7-19. Головой отвечаешь за груз. Если Векс решит продегустировать это до моего возвращения, я лично перепаяю ей все нужные и не нужные разъемы…
— А ты? — фелинидка напряглась. Ее хвост нервно дернулся.
— А меня вызывают на ковер. В высшее общество.
Она хотела что-то сказать, но все таки промолчала.
И вот я остался один и начал подъем. Контраст был разительным, но разница в уровнях била по глазам сильнее, чем светошумовая.
Первый пролет лестницы, на котором металл ступеней был очень скользким от влаги. Но не смотря на это мои сапоги гулко стучали, а эхо металось между сырыми стенами. Тяжелый, влажный смрад нижнего города, пропитанный потом и отходами, начинал отступать.
Второй уровень. Логистические хабы. Здесь уже горели люмены, и сервиторы-грузчики монотонно таскали ящики с маркировкой Муниторума. Никто не обращал внимания на одинокую фигуру в комиссарской шинели, забрызганной грязью по самый пояс. Муравейник Муниторума… все бегают, все заняты, всем плевать на войну, пока она не выбьет их гермозатвор.
Третий пролет… Лестница стала шире, а ржавый металл сменился камнем. Стены тут были выкрашены в серый, а не просто покрыты плесенью.
Когда я вышел на уровень штаба, мир окончательно сделал кульбит.
Грязь просто исчезла, будто её и не существовало, а пол под ногами превратился в полированный мрамор, отражающий лампы.
— Корпоративный офис, — пробормотал я себе под нос. — Только вместо квартальных отчетов у них тут, похоже, списки потерь. Фальшивые местами..
Мимо проплыл сервитор-уборщик — хромированный череп на паучьих ножках, полирующий и без того идеальную плитку. Он объехал мои грязные ботинки по широкой дуге, будто я был биологической угрозой всему сущему.
Я двинулся дальше по коридору. На стенах висели тряпки мертвых полков и рожи героев, которые вовремя сдохли. Идеально выглаженные мундиры. Блестящие пуговицы. Чистые лица, на которых никогда не засыхала корка из чужой крови и пыли.
Два лейтенанта с планшетами о чем-то спорили вполголоса. Они замолчали, когда я поравнялся с ними. Их взгляды скользнули по мне и тут же ушли в сторону.
Я усмехнулся. «Посмотри на них. Думают, война — это карты и стрелочки. Верят, что если нарисовать линию обороны на гололите, она удержится сама собой».
Корвус ответил жестче: «Пусть верят. Пока они рисуют, мы умираем. Каждому свое».
Я прошел мимо поста дежурного. Сержант за стойкой, с лицом, напоминающим печеную картофелину, даже не поднял взгляда от терминала.
— Комиссар Корвус. К полковнику, — бросил я, не останавливаясь.
— Уже ожидают, — буркнул он, щелкнув клавишей разблокировки сектора.
Двери в конце коридора были высокими, из настоящего дерева — непозволительная роскошь на мире-крепости. Табличка из полированной бронзы гласила: «Полковник Хест. Командир 14-го полка Кадианской гвардии».
Я остановился перед дверью. Одернул китель, хотя это вряд ли могло помочь моему внешнему виду. Грязь въелась в ткань намертво, став частью камуфляжа.
Здесь, в тишине и прохладе, война казалась далеким сном. Но именно здесь она была самой настоящей. В окопах тебя убивает болт. Быстро и честно. А тут… тут все иначе.
Я потянулся к холодной ручке двери, но замер. Интуиция, выработанная годами жизни в улье, вопила. Полковники не вызывают командиров штрафников лично, чтобы похвалить за службу. Для этого есть расстрельные команды или новые самоубийственные приказы, переданные через третьих лиц.
Личный вызов означал, что дело дрянь. Либо меня собираются наградить посмертно еще при жизни, либо продать подороже.
Но оттолкнув все мысли подальше, я резко толкнул дверь и шагнул внутрь.
В кабинете было тихо и слишком холодно.
Вместо ржавого настила под ногами оказался ковер с густым ворсом цвета свернувшейся крови. Мои сапоги, покрытые траншейной глиной и городской копотью, оставляли на нем грязные следы. Я прошел вперед, намеренно чеканя шаг, но ворс глушил звуки, превращая поступь в мягкое шарканье.
Воздух здесь прошел через системы очистки высшего класса. Никакой гари и сырости, только легкая прохлада, от которой потная спина под шинелью мгновенно покрылась мурашками. В углу, под потолком, завис сервочереп с позолоченным корпусом, его оптический сенсор с тихим жужжанием повернулся в мою сторону, фиксируя каждое движение.
В конце длинного, похожего на пенал помещения стоял стол. Массив темного дерева, полировка которого отражала свет люмен-глобусов. За столом сидел хозяин этого стерильного святилища.
Полковник Хест.
Я остановился в трех шагах от края столешницы, вытянулся в струнку и отдал честь.
— Комиссар Корвус по вашему приказанию прибыл.
Старик не пошевелился. Но его плечи под идеально подогнанным кителем оставались широкими, а спина прямой, будто позвоночник ему заменили армированным штырем.
На груди полковника тускло блестела груда дорогого металла. При каждом его вдохе металл издавал едва слышный звон.
Хест наконец оторвался от экрана. Его выцветшие до бледно-голубого оттенка глаза уперлись в меня. В этом взгляде не было ни злобы, ни интереса. Так смотрят на сломанный механизм или на строчку в ведомости расходов.
— Вольно, комиссар, — голос у него оказался тихим, сухим, словно шелест песка. — Садитесь.
Он кивнул на жесткий стул перед столом. Я остался стоять. Садиться в присутствии старшего офицера, когда тебя вызвали с передовой, — плохая примета. Да и расслабляться в логове штабных крыс чревато.
— Благодарю, полковник. Я постою. Грязь с формы может испортить казенную мебель.
Хест чуть заметно дернул уголком рта.
— Как вам угодно. — Он отложил планшет и сплел пальцы в замок. На безымянном пальце блеснул перстень с печаткой дома. — До меня дошли любопытные слухи, Корвус. Говорят, вы освоили искусство некромантии.
Я лишь стиснул зубы, уставившись в точку над его левым плечом.
— Никак нет, сэр. Ересь и колдовство мне чужды.
— Неужели? — Хест откинулся на спинку кресла, кожа скрипнула под его весом. — Интендантская служба подала рапорт. Согласно их данным, 7-19-й участок списал в потери двух фелинидов после артобстрела. А спустя несколько суток эти же единицы снова числятся на довольствии и даже участвуют в боевых действиях. Чудесное воскрешение? Или, может быть, махинации с отчетностью ради лишних пайков, комиссар?
Вопрос прозвучал мягко, но за ним лязгнула сталь. Хест прощупывал почву, искал слабину.
— Ошибка в оформлении документов, полковник, — отчеканил я, не моргнув. — Бойцы получили контузии. Медицинский сервитор, поврежденный осколком, ошибочно диагностировал летальный исход. Я лично провел повторную проверку. Жизненные показатели в норме. Единицы возвращены в строй.
— Ошибочно диагностировал, — повторил Хест, будто пробуя слова на вкус. — И вы, конечно, совершенно случайно оказались рядом, чтобы поправить эту досадную оплошность машины.
— Моя обязанность — следить за боеготовностью вверенного, кхм, мне подразделения. Мертвый солдат не стреляет. А живой, вот он уже держит оборону. Я предпочел сохранить ресурс.
Старик смотрел на меня долгие пять секунд. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Он оценивал. Не мои слова — они были стандартной отговоркой, и мы оба это знали. Он оценивал наглость. Способность врать в лицо старшему по званию и прикрываться уставом, словно щитом.