К нам едет… Ревизор 2 (СИ)

— Поздно уже, — буркнул он, не глядя на меня. — Ночь на дворе, дорога сырая, лошадям отдых надобен. Не канючь, не повезу.
Он уже потянулся поправить вожжи, а я уже почти своими глазами видел, как экипаж, куда передали свёрток, исчезает за поворотом. Во второй раз я не встречу его на темных улицах, если сейчас позволить этому человеку остаться верным своему упрямству.
Я не стал спорить и вынул деньги. Как в случае и с извозчиком, повезшим Анастасию, рубль оказался убедительнее любых уговоров, но всё же доводом не окончательным. Извозчик медленно пересчитал монеты большим пальцем.
  
— Куда же нужно? Просто по улице не буду же я ехать… Толкуй по-людски или отвяжись
Я лишь кивнул в сторону удаляющегося экипажа, который уже начинал растворяться в темноте.
— За тем экипажем. И быстро.
Мужик нахмурился, и складки на его лбу стали похожи на трещины в сухой земле.
— За чужой каретой ночью не ездят, — сказал он упрямо. — Это не к добру. Найди другого, а ещё лучше — топай домой.
Карета впереди уже сворачивала. Времени на уговоры или торг попросту не было.
— Служебное дело ревизии, — выпалил я. — По распоряжению ревизора обязаны содействовать! Откажетесь — ваше имя завтра будет записано как препятствующее проверке.
Извозчик вздрогнул и ещё раз оглянул меня: уж не пьян ли я или не сумасшедший ли? У него в голове не сходилось, как какой-то мужик в дешёвом армяке мог такое говорить.
Но рациональность все-таки взяла вверх. Он, видимо, решил, что у простого мужика, каким я был на вид, явно не может быть столько денег, сколько я ему заплатил. А значит, отказываться не с руки.
— Далеко ли ехать-то?
— Пока не скажу. Езжай.
Извозчик, наконец, спрятал деньги в карман тулупа.
— Ну едемте… — протянул он и после паузы добавил: — сударь.
Карета уже ушла далеко вперёд. Наш экипаж двигался все-таки быстрее, однако чувствовалась неохота извозчика, его скрытое недовольство и опасение перед ночной дорогой, которая в уездных местах редко приносила что-либо хорошее.
Он то и дело оглядывался через плечо, словно надеялся, что я вдруг передумаю и прикажу повернуть назад.
— Господин, ночные поездки до добра не доводят, — пробормотал он, не оборачиваясь полностью. — Особенно такие вот.
Слово «погоня» он произнести не осмелился. Да и я не ответил, в этот момент всё моё внимание было приковано к далёкому силуэту экипажа впереди, который едва различался в темноте. Задача изменилась незаметно: теперь нам нужно было не догнать, а не потерять экипаж из виду. Разница между этими двумя намерениями оказалась неожиданно большой, почти философской, если позволить себе лишние мысли.
Колёса нашего экипажа скользили по влажной мостовой, и при каждом повороте извозчик сбавлял ход, будто надеялся, что я устану от бесцельного преследования и отменю приказ. Расстояние между нами и каретой впереди начинало опасно расти. Ещё один поворот — и мы потеряем её окончательно.
— Побыстрее давай, — сказал я, наклоняясь вперёд.
— Лошадей загоню — пешком пойдём, барин. Ночью дороги скользкие, не ровён час колесо снесёт или в канаву угодим.
Карета впереди почти скрылась за углом, и в этот момент я понял, что убеждать его осторожностью бессмысленно. Я наклонился ближе к козлам и едва ли не зарычал сквозь зубы:
— Если мы её потеряем, деньги вернёшь. Все. А если нагоним, то сверху ещё плачу.
Извозчик бросил на меня короткий взгляд через плечо. И алчность в нём всё-таки победила осторожность.
— Держитесь, барин, — буркнул он и резко щёлкнул кнутом.
Лошади рванули, экипаж ощутимо дёрнулся, а колёса загрохотали по мостовой. Я невольно ухватился за край сиденья, чувствуя, как напряжение в груди становится почти осязаемым, потому что расстояние между нами и каретой впереди, наконец, начало сокращаться.
Мы мчались быстрее, чем позволяли здешние не слишком-то облагороженные улицы, и редкие прохожие в темонте шарахались к стенам домов, когда наш экипаж с грохотом пролетал мимо. Карета впереди неожиданно свернула в узкий переулок. Я почувствовал, как во мне поднимается холодное понимание: нас уводят туда, где легко потерять хвост. Ну или, напротив, убедиться, что он есть.
Я потянулся, положил руку вознице на плечо и сжал:
— Сбавь-ка.
Мы нырнули в этот переулок следом, и стены домов почти сомкнулись над экипажем, отбрасывая тяжёлые тени. Мы проскочили мимо закрытого рынка, затем снова выехали на более широкую улицу…
Маршрут выглядел бессмысленным, но не это ли свидетельство того, как хорошо он продуман?
— Господин, — бросил извозчик, — так ездят, когда не хотят, чтобы за ними ехали. Как бы не приключилось чего…
Я не стал отвечать, потому что понимал — он прав. Карета впереди проверяла хвост, и любое наше неверное движение могло выдать нас окончательно.
В этот момент экипаж впереди внезапно замедлился, причем так резко, что мы едва не нагнали его на повороте.
— Стой, стой, ближе не надо… — процедил я.
Извозчик тотчас натянул поводья, и лошади недовольно фыркнули, останавливаясь у тёмной стены какого-то склада. Наш экипаж замер в тени, а карета впереди продолжила путь, будто и не пыталась только что встать, будто вкопанная.
Едва ли не шагом мы последовали дальше. Улицы постепенно менялись. Исчезли лавки с низкими вывесками, пропали жилые дома с редкими огоньками в окнах. Извозчик перестал ворчать, выпрямился на козлах и начал всматриваться вперёд внимательнее.
— Барин… — шепнул он.
Я молчал, не отрывая взгляда от удаляющегося экипажа, потому что уже сам начал догадываться, куда нас ведёт эта дорога.
Извозчик снова посмотрел вперёд, затем обернулся ко мне.
— Мы, кажись, к канцелярии едем, только всё окольными путями…
Карета впереди свернула на широкую улицу административного квартала. Здесь мостовая ложилась под наши колёса ровнее. Вернее, и легла бы, да тут извозчик резко натянул поводья, и наш экипаж встал.
— Дальше не поеду, — выжал он.
— Почему?
Он сплюнул в сторону, вздохнул, набрав полную грудь воздуха, и на выдохе сказал:
— Потому что ночью туда ездят только те, кто потом лишнего не рассказывает.
Лошади, ещё не отошедшие от бега, переступали с ноги на ногу, и экипаж не стоял на месте.
— Доедем до конца улицы, — потребовал я.
Извозчик сразу качнул головой.
— Нет, барин. Дальше пешком идите, коли есть охота.
Пауза затянулась, и я ясно почувствовал, что деньги здесь уже ничего не решат, потому что на их место пришёл страх. Тот, глубинный, который уж рублём не перешибёшь.
— Довезёшь до поворота. Дальше я выйду. И никто не узнает, что ты был здесь, — повелел я.
— До поворота ежели… так что ж…
Экипаж снова осторожно тронулся и поехал дальше. Не прошло и пары минут, как я тихо постучал в крышу экипажа.
— Здесь останови.
Извозчик не задал больше ни одного вопроса, а экипаж остановился у тёмного фасада. Я вышел на мостовую и остался в тени, позволяя экипажу уехать.
Потом прошмыгнул через переулок и увидел, как карета впереди остановилась у здания уездной канцелярии. Что, впрочем, уже не было для меня сюрпризом.
Ночью уездная канцелярия должна была быть мёртвой и немой, как запертый сундук. Все бумаги, ведомости и архивы по уставу должны лежать под замком до утра, пока город не проснётся вместе со своими делами и прошениями.
Однако карета стояла у самого входа так, будто приехала в самое обычное служебное время.
Фонарь освещал знакомые ступени, тяжёлую дверь и герб над входом. Я отступил в тень соседнего дома, прижавшись к холодной стене, и позволил глазам привыкнуть к полумраку, чтобы не упустить ни одного движения.
  
Дверца открылась, и из кареты, наконец, вышел человек. Свет фонаря лег на его лицо лишь на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы я узнал его. Это был тот самый чиновник, которого я видел в цирке и который, по моим предположениям, мог быть связан с разрешением на выступление труппы. В груди неприятно кольнуло.