Золотая тьма. Том 1 (СИ)

— Иди, — с усмешкой проговорила волшебница, отпуская Линду, а затем два раза похлопала в ладони: — Шон! Обнови вино!
* * *
— Матрэ! Я должна быть одна! — закричала Шарлотта, стоя у входа в добротный трёхэтажный, если не считать мансарды, постоялый двор, в который прибыли они после недолгой аудиенции у госпожи Николь-Астры.
— Почему одна? Разместились бы вместе. Зачем платить за комнату со своего кармана, если всё равно казна платит? Не всё ли равно, два человека поселились или один? — деловито улыбнулась матушка, спрыгнув с двухколёсной повозки, в которую был запряжён обычный серый ослик, и взятой вместо казённой кареты с быками.
  
— Нет! Это дела Магистрата! Иди в другую гостиницу! — запылала при свете масляной лампы ярко-красными от возмущения щеками Шарлотта.
— О, Небесная Пара, помилуй! Какую другую? Все гостиницы выкуплены! Народ даже в палатках за городом селится! Я готова даже под крышей, где дешевле. Так и быть, послушаю скрежет лап ворон и голубей по черепице. Как не послушать, если за бесценок.
Стоящая у входа владелица двора, наблюдающая за перепалкой с едва заметной улыбкой, вдруг встрепенулась и встряла в разговор:
— Благородные госпожи, не стоит ссориться. Магистрат выкупил и верхний этаж, и мансарду. И вы меня великодушно простите, — женщина сделала глубокий присед, — но скажу так: во всём Керенборге самые дорогие и удобные комнаты в гостиницах как раз под самой крышей. Халумари всегда берут самый верх — говорят, у них какая-то сеть лучше ловится. Уж не знаю, что это, но всегда берут именно их и платят за это очень щедро. А у меня к тому же из верхнего окна крепость их видна. И этот… да простит меня Небесная Пара… ток протянут. Так что ваша матушка может поселиться под вами. А вы на мансарде.
Мать, не дожидаясь ответа, сунула в ладонь трактирщицы серебряную монету и махнула на повозку:
— Мой сундук на третий этаж.
И важно пошла к двери, откуда выбежал мужчинка в переднике — муж хозяйки.
— Проводи меня в покои и принеси воды для умывания. — Матушка сунула вторую монету мужчине.
Шарлотта зло сжала губы и проводила взором мать. А потом поглядела на служанку, имя которой было немного непривычное — Фоска.
Та держала руку на рукояти кошкодёра, прикреплённому по южному обычаю за поясницей вдоль земли, так что рукоять торчит вправо. Короткий, но тяжёлый клинок можно было взять и легко выхватить хоть прямым хватом, хоть обратным. Вдобавок у неё из-под одёжки торчал подол кольчуги.
— Я п…п…подниму вещи, добрая госпожа, — проговорила Фоска, забрав матушкино.
И Шарлотта со вздохом подхватила сумку со свитками, деньгами и чародейскими инструментами, стопку волшебных книг, вошла внутрь, где заскрипела ступенями лестницы, оставив на улице угрюмого ослика в двуколке, которого Линда распрягала из кареты. Оставив гогочущих гусей, гомон и толкотню людей, тряску дорог и тяжесть дня.
— Жадина! — прокричала в сторону матушки девушка. — И почему я тебя слушаю⁈ Могли бы приехать на карете! Она всё равно принадлежит магистрату! Сама же говорила, какая разница, сколько особ едет? А ты променяла его на двуколку с ослом!
— Потому что маркиза приказала драть несусветную пошлину за всё, у чего колёс четыре и более. Карета казённая, а пошлина отсыпается в руки стражниц из нашего собственного кошелька! — тут же отозвалась матрэ, неся корзинку с личными мелочами. Она выхватила веер и стала обмахиваться и пыхтеть, несмотря на то, что дневная жара уже спала. А затем добавила: — С этими халумари и их стройкой народу в Керенборг приехало столько, что места не хватает. Улицы забиты всяким сбродом.
— Всё равно жадина! — прокричала Шарлотта, зашагав по скрипучей лестнице.
Уже на мансарде, чтоб хоть что-то было видно, сложила пальцы щепотью вверх, и над ними загорелся неяркий жёлтый огонёк, рассеивающий мрак не хуже тонкой восковой свечи. Всё же и в быту есть прок от магии.
А мансарда действительно была просторной и добротно обставленной: на окнах резные ставни, над каждым окном имелось окошко верхнего света — круглое, как блюдце, и затянутое прозрачной слюдой, чтоб и светло было, и без сквозняка. Балки, на которых держалась крыша, тщательно ошкурены от заноз и даже покрыты нехитрой резьбой.
В самом углу стояла кровать с балдахином. Рядом с ней, помимо столика для статуэток божеств, — раздвижная ширма. Посредине — стол. Два стула. Сундук для вещей.
А у стены располагался секретер — с длинным и узким странным коробом, свисающим с потолка на верёвках над писчей столешницей. Низ короба был слюдяной.
Позади раздался шум шагов, и на пол опустились тяжёлые сумки.
Вслед за этим раздался голос хозяйки трактира.
— Ваша умелость, я же говорю, у меня халумарская комната, и здесь есть ток.
Женщина что-то пошарила на стене.
Щёлкнуло. И всю мансарду мгновенно залило неярким, но ровным белым светом, словно в потолке выдернули доску, и там пасмурный день.
Шарлотта удивлённо приподняла брови, а трактирщица подскочила к секретеру и снова что-то щёлкнула. И на столешницу от низу короба тоже упал белый свет, причём настолько яркий, что глаза слепило. При таком будет удобно заниматься бумагами даже в полночь.
— Ужин изволите сюда подать?
Шарлотта только и смогла, что кивнуть, не отрывая взгляда от света. А когда хозяйка гостиницы умчалась, подошла к странной белой штуке на стене у двери и дотронулась.
Щёлкнуло. Свет погас как ни бывало. И не чуялось ни запаха вскипевшего воска, ни дыма, ни гари.
Щелчок, и снова свет.
— Идемони, — прошептала девушка, проведя двумя перстами перед собой сверху вниз, но свет никуда не делся.
Юная волшебница улыбнулась, скинула с себя на стул плащ, расстегнула ворот платья, подошла к прикроватной молельной стойке и поставила на неё фигурки богов, которые хранила в мешочке на поясе. Затем опустилась на колени и сложила руки в замок — помолиться после долгой дороги, поблагодарить Небесную Пару и Тауриссу.
И в это время снизу раздался приглушённый досками испуганный крик матушки:
— А! Что это⁈
Шарлотта сжала губы, вскочила, быстро коснулась молельницы кончиками пальцев, прошептав «Простите», и кинулась на выход.
А влетев в комнату матери, увидела, как матрэ сидит с ногами на кровати и таращится на ярко горящий секретер — такой же, как и наверху, но попроще.
— Ли-Ли, смотри, что делается! Чары! Это зловредные чары! Я только пальцем ткнула, а оно сразу до белого каления! Сейчас весь дом сгорит! Зови подмогу!
Девушка выдохнула. От волнения аж голова закружилась. Затем подошла к подсвеченному столику и поднесла руку. Свет был холодный, как вода в ручье.
Тогда Шарлотта осмелела, снова выдохнула и дотронулась пальцами до длинной и тонкой стекляшки, подвешенной изнутри короба.
— Стой! Обожжёшься! — заверещала матушка.
— Оно не греет и не жжёт, — улыбнувшись и заблестев глазами, в которых проснулся небольшой азарт, прошептала волшебница. Всё было такое интересное. Новое. Как те самасвалии.
— Погаси! Я боюсь! — запричитала мать, и Шарлотта щёлкнула белым квадратиком. Свет тут же послушно пропал.
— Матрэ, не бойся. Он безобидный, — громко произнесла девушка.
И в это же время в комнату влетела растрёпанная служанка Фоска, которая уже скинула с себя верхнюю одежду и кольчугу, оставшись в ночной рубахе, но с кошкодёром в одной руке и колесцовым пистолетом в другой.
— Пы…пы…помочь, госпожа?
— Нет, всё я́си, — быстро проговорила Шарлотта и развернулась, дабы пойти к себе наверх, и на ходу проговорила: — Распорядись, чтобы подали воды омыться.
  
— Ды… ды… да, госпожа, — выучено проговорила служанка, но всё равно косилась на матушку.
— Ли-Ли, не забудь — завтра ярмарка! — громко проговорила матрэ, застав на пороге в комнату. Она уже забыла про недоразумение с халумарским светильником, словно и не бывало.
— Я не хочу, матрэ! У меня дела!
— Ли-Ли, я обижусь. Мне не подобает быть одной. А там, говорят, будет маркиза Керенборгская и халумарский барон, — заголосила матушка.