Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Тем более…
Еще до того, как был убран ковер, я выскочил из медблока — и несусь в сторону того корпуса. Каким-то чудом магическая трансляция не прерывается — славно постарался Саратов!
…Тем более, что сраные «волонтеры», приглашенные Гнедичами, вытаскивают откуда-то уже не стеклянные банки. Клетки!
Клетки с…
— Крысами! — заявляет главный, точно ничего особенного не происходит. — Да, это крысы. Понимаю, работать с ними может быть неприятно. Крысы — умные твари, однако разумными их не назовешь, верно? И они — вредители. Эти экземпляры, гм… Они были специально отловлены нами для данного эксперимента. Их бы все равно уничтожили, отравили. Я предлагаю вам использовать этих существ для… своей прокачки. Напоминаю, что те, кто будет лучше других справляться с заданиями, получат от нашего фонда рекомендацию и…
  
— Бац! — распахиваю двери в корпус.
Картинка, которую слал пыльный соглядатай, тут же исчезает — все-таки не выходит одновременно и на ней концентрироваться, и действовать здесь и сейчас.
Охранников в корпусе нету — и где они, когда так нужны? — но в холле под фикусом сидит на диванчике Амантиэль Сильмаранович — со стаканом в руке, лицо какое-то все потекшее, ни разу ни благостное, как обычно. В кресле напротив — Эдик Гортолчук, он же Бледный, грызет ногти.
Дверь грохочет об стену, Бледный вскидывает на меня голову, глаза безумные. Амантиэль-как-его перепуганно вскакивает, вытаращив глаза, проливает себе на штаны.
— Вы куда? Вам туда нельзя! Там закрытое занятие…
— Сел, собака! — рявкаю я на него, дернувшись.
Бить этого гада мне никак нельзя, и магию к нему применять нельзя — у него на запястье гостевой браслет, а у меня арестантский. Браслетам это не понравится! И если бы Амантиэль Сильмаранович попросту встал в проходе… Но куда там!
Эльф съежился на диване и только канючит:
— Туда нельзя…
Бледный сидит в кресле истуканом.
…Нельзя, как же! Кстати, туда — куда?
Сканирую корпус магией, определяю сигнатуры давления. Да, таким образом можно живые организмы вычислять, «видеть через стены». Я это умею.
Ага!
Большая толпа — в самой дальней аудитории, где и проходит занятие. На втором этаже.
А здесь… Елки-палки, что это за «пятна» за ближайшей дверью? Мелкие, мельтешащие… Крысы в клетках?
…Да, и не только в клетках. Есть еще несколько двуногих, которые, к сожалению, на свободе.
Мне навстречу, в холл, выскакивают четверо мужиков. Все в очень обычной, черной, гражданской одежде. Не местные. «Волонтеры»! Целая банда у них, оказывается… на этом «мосту».
Лица у всех четверых жесткие, опасные.
Позади них за открытой дверью — ряды клеток. И еще одна клетка — отдельно, сбоку стоит. Побольше.
Наверное, с мужиками надо попробовать поговорить, напугать их чем-то. Ведь они знают, что подсудное дело делают.
Только вот разговаривать мне не хочется. Надоело мне разговаривать, всю дорогу только этим и занимаюсь.
Только одно говорю, кивнув на угол большой клетки:
— Если успели навредить кошке, сделаю инвалидами всех.
— Ща тебя инвалидом сделаем, — пыхтит первый «волонтер», бросаясь на меня.
Врезать ему успеваю только раз и то — вскользь. Я дяденька крепкий, но драться, честно говоря, не умею — в отличие от этих. Просто уж очень хотелось, как сказал бывший Мося, «без магии».
Потом меня валят.
Потом на пол валятся эти четверо, хватаясь за головы. Давление! А не надо мутных схем, господа. Почему ни на ком нету браслетов, даже гостевых? И камеры, небось, в холле не работают…
Вскоре искины в любом случае поймут, что происходит что-то не то, и тогда браслет меня остановит. Но несколько минут есть.
Я медленно встаю на ноги: больно, зараза! Врезали по колену, чтобы уронить. Кстати, оба эльфа исчезли — серьезно, они так всегда делают? У меня прямо дежавю.
Прежде, чем подниматься по лестнице, ковыляю к открытой двери. Точно, в большой клетке — Лизавета. Напуганная, но целая. Открываю дверцу, она пулей выскакивает наружу, глаза ошалелые.
— Больше не попадайся, — напутствую я кошку. — А вам, уродам, сегодня крупно повезло.
Мужики на полу копошатся, один мычит. Ничего, сейчас оклемаются. Серьезно я никого не прижал, хотя было искушение. Но справился. У меня и так поведение далекое от примерного.
И в этот момент распахивается входная дверь, на пороге — охранник. Наконец-то!
Лизавета стремительно вылетает наружу, проскочив рядом с его ботинком.
— Там наверху черт-те что творится, — выдыхаю я, пытаясь понять, знаком этот охранник мне или нет.
В следующее мгновение руку пронзает дикая боль, стреляющая от запястья наверх — в голову. Не боль даже, а… сигнал выключения. Браслеты это умеют, но испытывать раньше не приходилось.
Я падаю, врезав больным коленом по башке тому мужику, который меня и пнул.
С крыльца доносится перепуганный возглас — кажется, Пелагеи? — и чей-то ответ, кажется, про «пятнадцать суток теперь». Темнота.
  
Глава 20
 
Без пустой суетливости и гибельных мечтаний
 
— Валентина Игнатьевна, как вы могли? — сам понимаю, что в риторических вопросах есть что-то беспомощное, но удержаться не могу. — Вы ведь всю жизнь посвятили воспитанию девиц. Вот неужели вам настолько страшно стало стареть и умирать — хотя чего такого-то, все там будем — что вы принялись их увечить?
— Ни малейшего ущерба воспитанницам причинено не было, — возражает равнодушная, как медуза, молодая старуха. — Если угодно, это будет лучший выпуск Тарского института. Девицы покинут заведение без нелепых страхов и глупых фантазий, без гибельных мечтаний и пустой суетливости. Именно такими я пыталась растить их с самого начала своего педагогического поприща. Знали бы вы, скольких из моих питомиц погубило воображение…
Сжимаю зубы — материться при дамах дурно, даже в такой ситуации. А положение у нашей мадам Батори, как говорится, хуже губернаторского. Люди Бельских задержали ее возле червоточины, с семью невинными на вид предметами в сумочке — карандаши, листки из тетрадей, дешевенький деревянный гребешок. И в каждый из них заключен сон девочки-подростка. Наверное, даже не надо быть магом, чтобы распознать исходящее от них удушливое, мрачное настроение.
Правда, вторую сторону сделки парни задержать не смогли, только заметили силуэт нырнувшего в червоточину карлика. Это не удивительно — на йар-хасут, как я успел усвоить, невозможно воздействовать силой. Но на разумных — более чем реально. Люди Бельского заперли классную даму в помещении одного из складов и сообщили нанимателю, а он уже вызвонил меня. Я прибыл минут за десять, благо Арина разрешила взять свою машину.
— И вы глубоко заблуждаетесь, юноша, приписывая мне корыстные мотивы, — невозмутимо вещает классная дама. — Продление молодости нужно мне не из суетного тщеславия, а только…
— Токмо волею пославший мя жены, ага.
— Извините меня? — мымра возмущенно приподнимает выщипанную бровь.
— Не обращайте внимания, это я о своем… Дайте угадаю, вы хотели продлить молодость, чтобы продолжить заботиться об ученицах?
— Совершенно верно, — довольно кивает классная дама. — Для своего юного возраста вы чрезвычайно проницательны.
Интересно, почему эта мразина настолько невозмутима? Она же даже не дворянского происхождения, то есть освобождение от телесных наказаний на нее не распространяется, а они в Государстве Российском такие… не к столу, как говорится, будь помянуты.
И не к ночи.
Может, конечно, магия обмена высасывает из разумных все человеческое, включая здоровый инстинкт самосохранения. Но все-таки же не до такой же степени… Пожалуй, дело тут в кое-чем другом. И я, кажется, начинаю догадываться…
  
— Как вы сами отлично понимаете, юноша, огласка этой истории повредит всему заведению, — подтверждает мои подозрения классная дама. — И в первую очередь ударит по самим воспитанницам. По их репутации, а следовательно, по всей их будущности. Какую партию сможет составить каждая из этих барышень, если их будут считать… искусственно измененными?