Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Разжимаю непроизвольно сжавшиеся кулаки. Как то ни мерзко, такова правда о воспитательных учреждениях — когда что-то там происходит, проще замести пыль под ковер, чтобы защитить самих же детей. Слухи — штука безжалостная, «то ли он украл, то ли у него украли».
Выхожу, ничего не объясняя — ситуация позволяет отбросить вежливость. Бельский ждет меня в соседнем помещении, среди тюков и ящиков.
  
— Что будем делать? — спрашивает он.
Вопрос по существу. То, что мы уже сделали, можно считать гражданским арестом, а вот теперь начинается незаконное удержание подданной Государя… Виновницу следует незамедлительно передать властям, а все прочее будет самоуправством.
Как будто это что-то плохое.
Но я уже успел обзавестись некоторыми полезными знакомствами. Связи позволяют решать вопросики без шума и пыли.
— Знаете, я полагаю, каждый грешник имеет право раскаяться, — говорю я. — И я могу договориться, чтобы условия этого покаяния мало отличались от тюремных…
* * *
— Признаться, я в замешательстве, — тянет мать Василия. — Все-таки покаяние всегда было личным делом. Интимным, не побоюсь такого слова, аспектом отношений грешника и Бога…
Хах, вот сразу видно: Твердь — не Земля, и Государство Российское — не Российская империя. Как я с удивлением прочитал в учебниках, Церковь здесь всегда была отделена от Государства. Христианство не раскалывалось ни на калоличество и православие, ни на старый и новый обряд. Оно довольно децентрализовано, некоторые приходы существуют на пожертвования верующих, другие, как эта монашеская община, занимают видное место в экономической жизни региона. Как инструмент репрессий Церковь никогда Государством не использовалась.
Но это не значит, что не может использоваться в частном порядке.
Мать Василия сразу почувствовала, что я пришел по делу, потому обязательная часть с осмотром колокольни и дегустацией монастырских разносолов прошла очень быстро. И я, похоже, чересчур оптимистично взял быка за рога. Надо зайти с другой стороны.
— Полагаю, вы весьма сведущи в лечении душевных ран. Институт обязан предоставить воспитанницам реабилитацию после произошедшего. Можете ли вы посоветовать, к кому следует обратиться?
— О, охотно. Среди народа лаэгрим есть искусные врачеватели душ. Пусть они не христиане, но с некоторыми из них у нашей общины есть давние связи. Но вы же понимаете, что их работа стоит недешево.
— Имущество виновницы пойдет на оплату труда целителей до последней деньги. Его наверняка не хватит, но Строгановы оплатят остальное, а там наверняка и другие семьи поучаствуют в расходах. Это же произошло, когда дети были на нашей ответственности.
— Помоги вам Бог.
— Вы же отлично знаете, мать Василия, — подмигиваю. — Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Вы давеча упоминали проблемы со сбытом продукции. Я уже попросил своего помощника поискать способы, какими мы можем этому поспособствовать. Надеюсь, что вы, со своей стороны, примите кающуюся грешницу. В расходы это вас не введет, содержать ее надлежит в суровых условиях. И едва ли долго — преклонный возраст должен в скором времени взять свое, как то определено природой… или Богом, если вам угодно.
Монахиня задумчиво щурится, потом роняет:
— Что ж, некоторые товары действительно слишком долго находятся на складах… Я вышлю вам по электронной почте список позиций.
* * *
После того, как я сделал все от меня зависящее для разрешения кризиса с девичьим институтом, осталось еще два дня отпуска. Возвращаться в колонию раньше времени не хотелось — не то чтобы я успел соскучиться по казенной жратве, унылым рожам воспитателей и неизменному аромату носков в казарме.
Кроме того, у меня с самого начала было смутное ощущение, что я пренебрегаю одним важным, хотя и не срочным, делом. Я ведь обещал, что вытащу из Изгноя маму — не свою, конечно, а маму Егора. Проблема в том, что оба пропавших Строганова оставались для меня чужими людьми, я о них практически ничего не знал.
С утра пораньше я отправил своих спутников в «Гостиный двор» развлекаться и выбирать снаряжение для лапты. Карлоса пришлось чуть ли не за уши оттаскивать от терминала — вникать в мои финансовые дела ему понравилось, когда я советовался с ним, он едва не лопался от чувства собственной значимости. Ребята ушли, громко споря, какие лаптышки, мячи и конусы лучше. Ульяна тоже отправилась за покупками, Арина вела уроки. Если не считать поварихи и двух горничных, я остался в особняке один.
Хотя в доме, которым управляет искин, ты никогда по-настоящему не остаешься один.
— Домна, — говорю, — у тебя ведь все записи с камер сохраняются? Даже старые, например, двадцатилетней давности?
На терминале возникает лицо барышни в очках и со стильной короткой стрижкой — никаких больше печек-лавочек и прочей разлюли-малины, умный дом запомнил мои предпочтения.
— Естественно, — отвечает искин немного обиженно. — Мой банк памяти способен хранить десятки миллионов часов записей.
Ну да, все, кроме тех, которые могли бы стать основанием для отмены моего приговора… Но на эту тему мы с Домной уже много ругались. Теперь меня интересует другое.
— Домна, я хочу посмотреть важные события из жизни Парфена и Таисии Строгановых. Мне нужно понять, что они были за люди, в каких между собой отношениях… Только чтоб ничего такого, ну… непристойного, понимаешь меня? Подглядывать я не намерен!
Официально Строгановы считаются погибшими, но по оговоркам некоторых из йар-хасут у меня сложилось впечатление, что это не так. А впрочем, право на приватность имеют даже и покойники. Я не хочу случайно оказаться свидетелем собственного зачатия!
— Запрос понятен, молодой хозяин. Отбираю информацию личного, но не интимного характера… Фильтрую по значимости… Предлагаю начать с первого появления Таисии в этом доме двадцать с половиной лет назад.
— Выведи эту запись на монитор.
Вспыхивает большой экран. На нем — гостиная с несколько не такой, как сейчас, обстановкой. Поблекшая теперь софа выглядит совсем новой, и портрет на стене другой — на нем сурового вида немолодая пара, видимо, родители Парфена.
В гостиной две женщины. Таисия совсем молода, ей здесь не больше лет, чем мне сейчас — причем в этом мире, в не в моем. Одета она в скромного, едва ли не бедного вида юбку с блузкой, на шею повязан выцветший платочек. Рядом с ней пожилая дама в шерстяном платье — судя по фамильному сходству, мать, то есть моя бабушка. Лицо хранит следы былой красоты, но поджатые губы придают ему недобрый вид.
— Матушка, быть может, нам следует еще поразмыслить, — быстро, вполголоса говорит Таисия.
— Не о чем тут размышлять, — цедит старуха. — Туда же, мыслительница выискалась… Если оскорбим господина Строганова промедлением, лишимся блестящей партии, о какой даже молиться не смели. Он же честный брак тебе предлагает, не в полюбовницы зовет.
— Право же, матушка, уместна ли спешка в таких вопросах?
— Скажи спасибо своему батюшке, который не оставил нам ничего, кроме долгов. Или ты хочешь, чтобы твоя мать на старости лет по миру с протянутой рукой пошла? Обо мне не заботишься — так хоть об Ульяне подумай, малышке зимние сапожки справить не на что, давеча в гостях дитя яблоку лежалому так бурно обрадовалось, что всех нас опозорила — дома-то уже год только пустые каши на столе. И какая будущность ожидает твою сестру без приданого и без денег на приличную школу? Тебя Господь приглядным личиком и ладной фигуркой одарил, а других капиталов у нашего семейства нет.
  
Таисия заламывает тонкие пальцы. Наверное, сейчас она заявит, что не должно торговать ею, как товаром, вспомнит про девичью гордость и заявит, что без любви замуж не пойдет. Но она говорит другое:
— Матушка, мы ведь Строгановым не ровня. Они другого полета птицы. Ну какая из меня хозяйка этому дому? Надо мной, простушкой лапотной, все соседи смеяться станут. А неровен час случится что с Парфеном — кто защитит наследника?