Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Его ернический тон дает мне моральное право заглянуть аристократику внутрь — если бы он хотя бы изобразил готовность к нормальной коммуникации, я бы, пожалуй, воздержался.
Во внутренней структуре Юсупова нет ни одного стабильного, надежно закрепленного элемента. Страхи, амбиции, необходимость кому-то что-то доказать — все это навалено неряшливой кучей, которая с грехом пополам удерживается как единая конструкция какой-то рваной сетью… что же это? Пожалуй, потребность держать лицо. Своего рода гордость. Кажется, это называется честью, и сохраняется она для других — в отличие от достоинства, то есть потребности оставаться достойным прежде всего в собственных глазах.
  
Как-то враз пропало желание с этим недотыкомкой состязаться в остроумии. Говорю спокойно и серьезно:
— Не знаю, как там заведено у вас в «Азе». А здесь «Буки», мы общие проблемы обсуждаем и решаем вместе. В том числе проблемы с персоналом колонии. Мы не дети, чтобы слепо слушаться воспитателей. Ты ведь уже понял, к чему привел ритуал, в который ты так рвался влить ману? Если бы из-за этого погибли разумные, юридическая ответственность легла бы на Карася — но и ты не отмылся бы. Почему ты вписался в этот блудняк, Юсупов? На тебя давят каким-то образом?
Юсупов скептически приподнимает тонкую бровь. Лицо у него, что называется, хорошо вылепленное. Наверное, девчонкам такие нравятся. В смысле, девчонкам вообще — наши-то, из колонии, видели в жизни некоторое дерьмо и на сладенькую мордашку не купятся.
— Ты приписываешь мне мотивы, которых не было, и спрашиваешь о последствиях, которые не наступили, — аристократ изо всех сил старается говорить небрежным, ироничным тоном. — Это как минимум спекулятивно. Ритуал был санкционирован администрацией, я только исполнял ее решение. Если решение было неверным — вопрос к тем, кто его принял. Я не вижу предмета для… Эй, Строганов, ты куда? Я не договорил!
Оборачиваюсь через плечо:
— К тому, кто принимает решения. Счастливо оставаться, Юсупов.
Ну что за день, а? Никто не хочет отвечать правду на прямо поставленные вопросы… И на того, к кому я сейчас иду, надежды в этом плане не намного больше, он тоже с порога примется юлить и забалтывать суть. Но про этого человека я хотя бы понимаю, чем припереть его к стенке. А кроме того, все равно всякое по мелочи к нему накопились…
Мой двоюродный дядюшка Николай Фаддеевич Гнедич изволит теперь пребывать в руинах, которые гордо именует своей виллой. Позавчера я заявился к нему слишком рано — господин попечитель только что изволил опохмелиться, и утреннее шампанское то ли плохо, то ли, наоборот, чересчур хорошо легло на старые дрожжи. Вчера — слишком поздно, в недострое стоял дым коромыслом и соколик Николенька лыка не вязал. Надеюсь, в обеденное время удастся застать его вменяемым, то есть в каком-нибудь промежуточном состоянии.
То, что Гнедич-младший почему-то называет виллой — душераздирающее зрелище. Вокруг древнего павильона хаотично расставлены вытащенные из подвалов псевдоантичные гипсовые статуи с отбитыми носами и прочими выступающими органами — в таком виде они напоминают рыночную толпу. Между ними — подобие клумб с плохо прижившимися анютиными глазками. Само здание с энтузиазмом, но неумело выкрашено разными оттенками белого — грунтово-серым, желтовато-сливочным, грязно-серебристым. Неудивительно, учитывая, что господин попечитель неизменно щедро угощает воспитанников, направленных на восстановительные работы. Возле колоннады — кривой навес из дешевого поликарбоната, под которым ютятся пластиковые столики и стулья. Чесслово, в даче моей бабушки было больше стиля и роскоши.
Николенька, растрепанный, но относительно трезвый, выглядит от души обрадованным визитом племянника.
— О, Егор, наконец-то ты меня навестил! — похоже, о том, что прихожу уже третий раз, он искренне позабыл. — Я припас для тебя бутылочку…
— Отставить, — строю каменное лицо комсомольца-фанкиллера. — Я не пью, забыл? И тебе не советую, два часа дня… Побойся бога, как говорит Ульянушка. Помнишь, какое у нас на сегодня запланировано дело?
— Конечно, помню! Восстанем же и возьмем плуг, дабы не есть лебеду, но власы умащати елеем! А что за дело?
Вздыхаю. Ну вот и как к нему такому серьезно относиться?
— Сегодня мы сверяем с описью артефакты, найденные в тринадцатом корпусе.
Это корпус с купальней, где будут спортзал и зал для занятий магией, по какому-то древнему плану оказался тринадцатым, словно в мою честь. Счастливое число!
— А может, подождут артефакты? — ноет Николенька. — Не пьешь, так хоть стерляди отведай, для тебя припас…
— Сейчас мы идем в тринадцатый. Делу — время. Разберемся с артефактами, а потом, так и быть, выпьем. Чаю, дядюшка, чаю! Да не строй ты такую рожу, будто я тебя египетскую пирамиду строить заставляю. Там уже все описано, надо только проверить и подписать бумаги.
Соколик Николенька, горестно вздыхая, словно плененная половцами девица, тащится за мной к тринадцатому корпус. Там вовсю идет ремонт — работы серьезные, поэтому никакой самодеятельности, колония наняла строительную бригаду из Тары. Никого из этих снага я ни разу не видел без самокрутки в зубах, и речь их состояла из мата на две трети, но дело свое они знали. Здание стремительно обретал жилой вид. Заодно бригада возводила новый забор, отделяющий тринадцатый корпус и виллу попечителя от остальной заброшки.
Для сортировки и обезвреживания разбросанных по развалинам артефактов тоже пришлось нанять специальную бригаду, в этот раз из Омска. Ценник они заломили конский, но колония в итоге накладе не останется — средства от продажи части артефактов должны покрыть стоимость ремонта. Я присматриваю за этими процессами, чтобы по ходу пиесы начальство, как бы резвяся и играя, не разворовало подчистую совсем уж все.
Проверка артефактов по описи занимает пару часов. Дядюшка норовит припомнить неотложные дела и улизнуть, но я крепко держу его за пуговицу. В итоге определенные на продажу ценности укладываются в коробки и опечатываются. Прочие мы передаем завхозу, чтоб он убрал их в сейф.
— А практическое применение у этих всех вещей есть? — неожиданно проявляет интерес к делам колонии господин попечитель. — Это же все, если я верно понял, учебное оборудование?
— Немцов сказал, использовать эти вещи в учебе — все равно что выдавать подросткам для тренировки в поле настоящие автоматы. Или заставлять биться заточенным оружием. Когда-то тут находилась… достаточно суровая школа.
— Да, поэтому в сороковые ее закрыли. Судьба не любит робких, и крылатая слава не жалует тех, кто трусливо сидит на причале. Но смертность среди учащихся была слишком высокая. Даже по меркам тех лет, а тогда с детками не сюсюкали так, как теперь, не видели в каждом особенную снежинку.
Обходим здание изнутри, обозревая ремонтные работы хозяйским взглядом. Я бывал здесь раньше, когда заходил через подвал, но пробирался с опаской — всюду валялись неразряженные артефакты. И свет из окон в некоторые закутки не добивал. Теперь уборка закончена, рабочие установили прожекторы, и можно разглядеть все.
В нескольких местах вычурной вязью написан лозунг про «кому много дадено», но это навязшее в зубах нравоучение здесь повсюду. А сейчас я замечаю кое-что новенькое. В дальнем углу, где раньше явно была комната без окон, на облупившейся стене можно разобрать: Imeyushchemu dastsya i priumnozhitsya, a u neimeyushchego otnimetsya i to, chto imeyet.
Под надписью — фреска. Краска выцвела и облупилась, но кое-что рассмотреть удается: несколько невнятных фигур в чем-то вроде хламид, а между ними… огромные весы. На одной чаше — черное, на другой — белое. Никогда не понял бы, что тут изображено, если бы сам не участвовал в этом процессе. Это Мена. Одни люди передают что-то другим — что-то изнутри себя. «Имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет»… Хм, может, и к лучшему, что эту школу давно прикрыли.
  
— Что здесь изображено? — спрашивает Николенька.