Кому много дано. Книга 3 (СИ)

Ну да, так и я рассказал, держи карман шире.
— Понятия не имею. Завтра это по-любому закрасят.
— Ибо ржа пожирает и медь многослойную, моль же — пурпурные ткани, — философски изрекает дядюшка. — Нет нам причины, о друг, не наполнить до края кратеры! Тем более что я должен сообщить тебе превосходные новости…
Новости? Превосходные? Для Гнедичей, может быть. Но послушать нужно, конечно.
  
И еще кое-что разузнать, когда язык у дядюшки развяжется. Должен же хоть кто-то сегодня рассказать мне немного правды…
— Ладно, ладно, уговорил. Дело мы сделали. Пойдем уже выпьем. Умеренно!
— Умеренность — наш девиз! — охотно соглашается Николенька и с энтузиазмом тащит меня к вилле, словно муравей — пойманного жука.
  
Глава 12
 
Ну, за взаимопомощь!
 
К моему изумлению, Николай Гнедич сервирует стол сам, хотя оба его приспешника, Щука и Гром, здесь же, на вилле — я только что с ними поздоровался. Видимо, разумных, которые прикрывают твою задницу, ни в коем случае нельзя путать с лакеями — хотя и тем, и другим ты платишь чеканной монетой.
Не то чтобы я был фанатом семейства Гнедичей, однако кое-чему можно поучиться и у врагов.
Бутылка на столе грязноватая, и, похоже, покрыта она скорее крошками известки от текущего ремонта, чем благородной погребной пылью.
— Арагонское, — поясняет Николай, с удовольствием извлекая штопором пробку. — Ну, за укрепление семейных уз!
Почему бы и нет. В вине я не шибко разбираюсь, но это наверняка не бормотуха. И стерлядь знатная. В нашей столовке, конечно, готовят только самые простые блюда, но мне случалось есть не только там, и уже много чего довелось попробовать. Разнообразие рыбы поражает: муксун, таймень, нельма, осетр — и все выловлено в великих сибирских реках, не в лужице выращено. На Земле все эти виды давно или вымерли, или на грани, а тут — просто жратва. И чертовски вкусная!
— Коля, — говорю, — я без морализаторства, если что… Но ты сам-то как думаешь, для попечителя пенитенциарного учреждения подпаивать воспитанников — это вообще нормально? Заведовать колонией — это тебе не бычки в унитазе шваброй топить!
— Тот, кто корит молодых за незрелые речи, пусть обратится к себе — не из камня ведь вышел, из плоти, — Николай философски пожимает плечами. — Проще говоря, не все явились в этот мир умудренными старцами, как ты, Егорушка.
Чуть напрягаюсь, но тут же выдыхаю — похоже, это просто для красного словца ввернуто, господин попечитель любит изъясняться вычурно и фигурально. Да и никакой я не старец, мне на самом деле всего-то двадцать четыре… то есть уже двадцать пять стукнуло бы. А у местного Егора, то есть у меня теперешнего, кстати, скоро девятнадцатый день рождения.
— Не вижу зла в том, что воспитанники проведут малую толику своих безотрадных дней в веселии, — Николай, как обыкновенно с ним бывает под бухло, перешел на смесь античного с нижегородским. — Вино медоструйное радость в сердца нам низвергает, печали развеивая. И вдвое отрадней оно в окружении дев златокудрых.
— Вот кстати, — вскидываюсь. — Хрен с ними, с вином и с тусовками. Но насчет дев, златокудрых или там не очень. Ты же понимаешь, что не приведи Господь? Если я узнаю — а я узнаю, не сомневайся…
— Да ты чо, Егор! — Николай враз переходит на низкий штиль. — Оскорбить меня хочешь? Дуэли с арестантами запрещены кодексом чести… Я, может, не гений педагогики и вообще не идеальный человек, но не подонок же, чтобы в колонии… пользоваться положением… фу, даже думать о таком мерзко! Я нормальный мужчина, меня любят свободные женщины!
Смотрю внутрь — вопрос-то не шуточный, власть и не таких молодчиков развращала. Но внутри Николая ни намека на типичное для лжи помутнение, наоборот, все в сполохах — ярость.
Николай, в общем, действительно не подонок, изнутри видно. И даже еще не конченый алкаш, кстати — пристрастие к выпивке пока не несущая конструкция, оно где-то на одном уровне с позерством, лихостью, неуверенностью в себе, мечтательностью. А в фундаменте — верность, и я догадываюсь, что это верность интересам семьи.
Не подонок, так-то. Просто — Гнедич.
— А вдобавок, — вспоминает Николенька, — у нас ведь грядет помолвка с Ульяной Матвеевной. О каких вообще посторонних женщинах может идти речь… эх. Давай-ка выпьем еще по бокальчику.
Что-то не слышно в голосе дядюшки особенного энтузиазма. Впрочем, в среде сибирского дворянства браки по расчету, без роковых страстей — дело нормальное и обычное. Тут у него в другом проблема: Ульяна отказывается играть свадьбу до моего освобождения, а оно как будто не в интересах Гнедичей. Когда я стану свободным человеком и восстановлю контроль над наследством, у них уже не будет шансов перезаключить на себя Договор. Даже снаружи видно, что Николенька от всех этих интриг не в восторге… но — верность семье.
Значит, будем враждовать, деваться некуда. Хлопаю глазами и спрашиваю с самым невинным видом:
— Слушай, а как к нам загремел этот Юсупов? Что с ним такое случилось, как он так оскандалился?
— Печальная история, — Николай вздыхает и отводит глаза. — Наследник великого рода попался на сотворении магии на территории земщины. У юноши сложная жизненная ситуация… Егор, ты не попробовал вот этого тайменя.
А то тут у всех простые жизненные ситуации… Покладисто пробую этого тайменя — вкусно, кстати. Я, конечно, не ожидал, что Николай просто так возьмет и выложит мне, что с Юсуповым на самом деле, почему он здесь и зачем. Но теперь я точно знаю — дядюшке есть, что скрывать на этот счет.
Жаль, мой новый дар читать мысли не позволяет, разве что определять эмоциональный фон в целом, и то весьма приблизительно. Его главное предназначение вообще в другом.
— Так вот, к превосходным новостям, — фальшиво оживляется дядюшка. — Помнишь, Егор, ты настаивал, что воспитанникам нужно больше сообщения с внешним миром?
Киваю. Было дело. Я так сетевые курсы продавливал и, на будущее, какие-нибудь выездные практики. А то маринуемся тут, как килька, в собственном соку — как это может подготовить к жизни после колонии? Что ребята будут уметь — койку заправлять безупречно да бодро откликаться на перекличках?
— Нашлась просветительская общественная организация, которая заинтересовалась перспективой сотрудничества, — объявляет дядюшка. — Называется «Мост взаимопомощи».
— Да ну? И как же они намерены нам здесь… взаимопомогать?
— Индивидуальная работа с проблемными подростками. Помощь в выборе профессии. Консультации психологов. Щас, у меня где-то был их буклет…
Надо же, на Тверди есть психологи! До этого момента я был в этом не уверен и на всякий случай о них не упоминал.
«Индивидуальная работа»… Кажется, что-то такое говорил недоброй памяти Фаддей Гнедич, Николенькин папенька, оказавшийся в итоге банальным работорговцем. И подразумевал он под этими благородными словами столь же банальную вербовку стукачей. Наверное, надо понимать — это другое.
— Помочь подростку перевести личную «проблемность» — агрессию, апатию, тревогу, конфликтность — в осознанный ресурс для построения будущего, — с выражением читает Николенька по глянцевому проспекту. — Проблема — это сигнал о нереализованной потребности, которую можно направить в конструктивное русло через осознанность и самоопределение.
Все это само по себе звучит здраво — если забыть, что приезжает сюда эта взаимопомощь по приглашению Гнедичей. А что я знаю о настоящих целях Гнедичей? Ну, кроме перезаключения моего Договора для себя? Я, конечно, пуп Тверди и центр мироздания, главная ценность в обитаемой вселенной, но вряд ли ради меня стоит тащить сюда аж целое благотворительное общество.
  
Значит, Гнедичи пытаются добиться и других целей.
Очевидно, что Николенька не договаривает. И еще — что ему самому это не особо нравится. И изнутри видно, и снаружи — по преувеличенной бодрости. Даже свои нелепые стилизации под античность дядюшка отбросил, чешет приглаженным канцеляритом, подглядывая в буклет: