Кицхен отправляется служить (СИ)

— Карл, — я мысленно возблагодарила Всевышнего, который послал во двор коменданта. — Нельзя убивать людей без веской причины.
— Он плохо про меня сказал. И про Кила. И про Кина. А тебя назвал мелким засранцем!
— Мелким, наглым засранцем, — поправил тип, который внимательно к нам прислушивался. — И от слов своих не отказываюсь.
— Да на здоровье, — я отмахнулась. В жизни меня называли и куда более обидными словами. Но ничего.
  
Жива.
Цела.
— Надо было назвать его грязнорожим олухом и всё, — сказала я братцу.
Нашли повод для ссоры.
А сейчас, и вправду, что делать? Карлуша, конечно, сам по себе добрый, но вот дар у него своеобразный весьма. Ну нет в арсенале мага смерти нелетальных заклятий.
Там два варианта. Первые убивают быстро и, если повезет, легко.
Вторые — медленно, но тогда всенепременно мучительно.
А это проблема.
— Дуэль! — рявкнула проблема, явно не желая оставить себе шансы на жизнь. — С тобой! Завтра!
Комендант закатил очи к небесам.
— Ты доживи сперва до завтра, — отмахнулась я, пытаясь сообразить.
Так, магию смерти в чистом виде использовать нельзя. Во-первых, и вправду, убивать этого идиота не за что. Во-вторых, с коменданта станется воплотить угрозу в жизнь. А с Карлуши — утопиться в треклятом рве от горя.
Что тогда матушкам писать?
Тогда…
А если не прямой.
— Карл, — я дёрнула братца за руку. — Есть одна мысль, но требует точности.
И характера.
Выслушав моё предложение, Карлуша оскалился. Вот, что ни говори, характер у моих братьев имеется.
Иногда.
  
Глава 27
 
Глава 27 О мужских печалях и женском коварстве
Виктор вырвал у девушки микрофон и молча начал петь
О том, что свадьба порой — это сложно.
Персиваль был печален. Печаль эта читалась даже не на лице. Скорбно опущенные плечи, наклон спины. Рука, едва касающаяся лба. И пустой стакан во второй.
— Утро доброе, — сказал Даглас, сдерживая зевок.
— Доброе ли. Можно ли считать добрым утро, когда человек осознаёт перемены в собственном бытии, произошедшие пусть и при его участии, но без его желания⁈
— Проклятье работает? — догадался Даглас.
— Увы, мой друг. Увы. Видишь? — Персиваль поднял стакан, а потом, наклонившись, и бутылку подхватил. — То самое чудесное вино, которое придало мне вчера бодрости…
— И дурости.
— Да нет. Дурость у меня не от вина, а собственная. А вот бодрость — дело другое. Я проснулся рано. Представляешь? Чудесное утро. Лёгкая рассветная прохлада. Туман где-то там, вдали. Птички поют. Прямо душа от этой благости разворачивается, — Персиваль руку к сердцу приложил. — И вот самым естественным образом возникает желание выпить, дабы утро не пропадало зря.
— Мой братец тоже вот находит поводы выпить буквально во всём.
Интересно, если это проклятье работает, можно ли как-то договориться с тэрой Анхен о помощи? Даглас даже заплатит. Наверное, заплатит, потому что пока платить нечем.
Да и не нуждается, судя по обстановке, тэра в деньгах.
А так…
И нехорошо.
Он проник в дом обманом, а ищет помощи.
Как-то оно совсем уж низко.
— Я ж для души, — возразил Персиваль. — И меру обычно знаю. Обычно знаю. Вчера вот неправильно вышло. Нехорошо.
Он поморщился.
— И спасибо, что вмешался. Нет, не подумай, я бы в жизни никогда не обидел, но вот… дамы ж разными бывают.
Ну да. Одна в обморок грохнется, а друга огненным шаром приласкает.
— Я обычно так-то и не лезу, чтоб совсем наугад, без аванса. Это просто вино местное коварно… с молодыми винами надо быть осторожнее.
Он вздохнул.
Поднял бутылку, в которой почти ничего не осталось. Потряс.
— Так вот. Встал я, восхитился и для полноты ощущений выпил бокал.
— Бутылку, — уточнил Даглас.
— Это потом. Позже. Сперва я выпил бокал. И знаешь, вкус вот… вчера он был насыщенным, богатым.
— А сегодня?
— Как будто плесенью отдаёт. Понюхай.
Даглас понюхал бутылку, но исключительно, чтобы не расстраивать Персиваля. Вино пахло вином, но и только. Он никогда не умел определять все эти тона и оттенки.
— Нормальное вроде бы.
— Вроде бы… и чем больше пью, тем отчётливей привкус. И сейчас во рту стоит. Вот, — Персиваль высунул язык. — Видишь?
— Что? Язык вижу. И зубы тебе не мешало бы почистить.
— Вот… вроде и хороший ты друг, Даглас, а нет в тебе душевной тонкости.
— От тебя вчерашним перегаром разит и ещё какой-то дрянью, — Даглас забрал бутылку и отставил. — Значит, ты выпил и?
— И ничего! Представь! Совсем ничего! Ни лёгкости внутренней. Ни игривости душевной. Только отлить приспичило. А это, знаешь ли, не совсем тот эффект, на который я рассчитывал. И что мне делать?
— Смириться?
— Коннахи не смиряются! — громко заявил Персиваль и в грудь себя ударил. Поморщился. И потёр ладонью.
— Тогда извиниться. Или Коннахи не извиняются?
— Ну… не в этом дело, — Персиваль наклонился и произнёс шёпотом. — Понимаешь, если я извинюсь, я её оскорблю.
— Кого?
— Тэру Нову.
— Извинением⁈ — Даглас понял, что ничего-то не понял. — Как можно оскорбить извинением?
— Обыкновенно. Ты вот женщин, вижу, совсем не понимаешь. Да, вчера я отхватил. И за дело, заметь! — Персиваль и палец поднял. — Но если извинюсь, то получится, что я явился искать её любви под влиянием выпитого, а не в силу её очарования, перед которым я не устоял. А это, поверь, очень оскорбительно для женщины. И тут уже веером не отделаешься. А я ещё жить хочу.
Даглас не нашёлся, что ответить.
Подобные извивы мысли в голове не укладывались.
— Утро доброе, — в гостиную вошёл герцог. — Простите, не имел намерения подслушивать, но голос у вас, тэр Коннахи, уж больно громкий.
— Есть такое, — согласился Персиваль, оживляясь. — Это я в прабабку пошёл. Она, когда проклинает кого, то вся округа слышит. Может, вы…
— Что я?
— Поможете? Вы ведь близкий друг тэры Анхен… весьма близкий…
— Может, вас в свинью превратить? — поинтересовался герцог и слегка прищурился, выпуская силу. — Свинячить вы уже умеете, так что дело за малым.
— Боюсь, я буду вынужден возражать, — Даглас выдержал взгляд герцога. — Что мне потом в отчётах писать? Одно дело, сами понимаете, потери боевые, и другое… другие.
Потому что и сам Даглас не очень понимал, можно ли считать безвозвратной потерей превращение боевого офицера в свинью, тем паче, если верить рассказу самого Персиваля об опытах и намерениях герцога, свинья в результате могла получиться тоже боевой.
— Понимаю и сочувствую, — герцог позволил себе улыбку. — Что до моих отношений с тэрой Анхен, то они не вашего ума дело. Но я не позволю кому-то взглядом или словом, или как-то иначе задевать её честь досужими домыслами.
— Не, — Персиваль головой затряс и руками замахал. — Домыслы — это не про меня. Я вообще, если верить отцу, к мыслительному процессу приспособлен плохо. Потому в гвардию и пошёл.
— С причинно-следственными связями можно поспорить, хотя самокритичность — отличное качество. Особенно, если пользоваться ею по назначению, — откликнулся герцог, явно наслаждаясь моментом. Персиваль понял, но не обиделся, состроил печальную рожу, вздохнул и жалобно произнёс:
— И не стыдно вам издеваться над болезным? Я про другое. Вы не могли бы попросить прекрасную тэру проявить милосердие к раненому бойцу…
— Вы не ранены.
— Для такого дела — ранюсь. Скажем, от трезвости приключилось головокружение, я упал и разбил голову. Могу даже поумирать, чтоб совсем уж жалобно вышло. Даглас, голову замотаешь?
— Что-то мне подсказывает, что этот обман тэра Анхен раскусит. И рассердится.
  
— Верно, — сказал герцог.
— Чтоб… а если я на колени встану? — Персиваль почесал макушку.
— Перед кем?
— Перед обеими… обоями…
— Перед обоями не стоит. Дело в другом. Анхен добра, но… как бы вам сказать… она ведьма. А ведьмино слово не обратить. И если она сказала, что быть вам до самой смерти трезвым, то и будете.