Кицхен отправляется служить (СИ)

Даглас поморщился.
Персиваль держался нарочито вызывающе, демонстрируя, что, может, званием Даглас Маккинзи и выше, но это ненадолго. Что пройдёт полгода-год и уже он, Персиваль, наследник славного рода Коннахи, вынужденный ныне довольствоваться жалким чином лейтенанта, станет сперва капитаном, а потом и выше.
И уже сам будет командовать Дагласом, причём в этой своей нагло-развязной манере.
  
И главное, станет ведь. И будет.
И манеры не поменяются.
К этому времени Даглас вполне ясно представлял себе и свои возможности, и правила столичные. Первое он уже использовал настолько, насколько получилось. Второе не позволяло какому-то там отпрыску барона, даже не наследнику, подниматься слишком высоко.
Нет, бывали исключения.
Редко.
Весьма редко.
В общем, надеяться не стоило, а стоило подумать, как бы и вправду покинуть и службу, и столицу. В любом ином случае Даглас с радостью вернулся бы домой, занялся бы хозяйством. Но вот если он вернётся, то заниматься будет просто нечем.
Вот и оставалось искать варианты. И нынешний, если так, выглядел вполне осуществимым.
— И мы с тобой влипли… будешь? — Персиваль протянул флягу, но Даглас покачал головой. Не хватало ещё. Он и так-то пил мало и лишь тогда, когда того требовала ситуация и люди, от которых зависела его судьба. И то старался больше символически. До чего доводит неумеренность он видел. — Как знаешь… чтоб… интересно, в этом захолустье хоть бабы симпатичные есть?
Персиваль явно не страдал сомнениями и, сделав хороший такой глоток, огладил усы.
Нет, вот какого Рогатого Дагласу всучили Коннахи?
Точнее тут ясно.
Персиваль в очередной раз нажрался и не где-нибудь там, в казармах, где на подобное смотрели, пусть и без одобрения, но в целом с пониманием, а на балу. И ладно бы просто нажрался там и уснул в уголочке. Или использовал особо ценную вазу не по назначению — подобное с Персивалем уже случалось. Да, справедливости ради, не только с ним. А на сей раз хорошее вино, смешанное с шампанским и алхимическою зеленою водой дало совершенно иной эффект, взбодрив тело и отключив разум. Но это ж ещё не повод приставать к дамам с непристойным предложением прогуляться в сад.
Ну или хотя бы стоило делать его так, чтобы слышала лишь дама, а не все окружающие.
Окружающим совершенно точно не следует знать, что даме обещают хорошо впендюрить.
А, поддавшись слабости телесной, накатившей вдруг — алхимическим зельям у Дагласа никогда веры не было — падать лицом надо в десерт или, в крайнем случае, в салат, а не в сиськи баронессы МакНикан. Правда, как показалось Дагласу, сама-то баронесса, пусть и возмущалась громко, но как-то не совсем искренне. И веером негодяя била больше для приличия, ибо положено так себя вести благородной даме преклонных лет. А вот её сын весьма возмутился.
Оскорбился.
И потребовал наказать негодяя.
Лично к полковнику явился. Правда, потом пошёл слух, что не столько от возмущения, сколько из опасения, ибо баронесса в молодости куда только не гуляла. А потом предложением могла и заинтересоваться. Более того, будучи дамой состоятельной и свободной, имела что предложить бравому гусару помимо серьёзных размеров бюста. В общем, и решили Перси услать куда-нибудь на месяц-другой или даже больше. А тут как раз Даглас с его заданием… чтоб.
А ведь Персиваль молод собой.
И хорош.
Особенно, когда трезвый и молчит. К счастью, первое случалось редко, а второе и вовсе никогда, но всё же, всё же…
А если девица будет хоть сколько бы симпатична?
И понравится этому вот… или хуже того, тот решит, что юная наследница поместья — вариант неплохой. Маккинзи — род известный, со связями, но не сказать, чтоб богат. А сам Персиваль и вовсе вечно в долгах, но это его почему-то совершенно не беспокоит. Или не решит, но просто начнёт ухаживать, чтобы Дагласу досадить?
— Тебе баб было мало? — мрачно поинтересовался Даглас, наблюдая за выгрузкой.
— Баб много не бывает, — Персиваль поднял флягу. — И вообще…
Что именно «вообще», он договорить не успел, поперхнувшись выпивкой. И согнулся пополам, откашливаясь, выплёвывая вино, брызги которого явно останутся и на мундире. Даглас, поморщившись, отступил. Вспомнился средний братец и матушкино слезливое письмо, которое потянуло в камин швырнуть, не открывая, потому что Даглас точно знал, что будет внутри.
Долги.
Новые, чтоб их всех, долги. И робкая надежда, что он, Даглас, найдёт, как их закрыть.
Нашёл. Как раз выплата подоспела. Он рассчитывал справить новый мундир, да и в целом одежды прикупить, чтоб не совсем уж оборванцем смотреться. Подарки опять же. Как за девушкой ухаживать? Ладно, не золото дарить, но хотя бы купить шоколаду из приличной кондитерской.
Рассчитывал.
И снова просчитался. И почему-то чувствовал себя не спасителем, а редкостным дураком. Главное, в последнее время он только так себя и чувствовал.
— Чтоб да… ты это видишь? Ты тоже это видишь, — Персиваль и не заметил недовольства. Он отёр рот ладонью и как-то совершенно по-детски дёрнул за рукав, указывая куда-то вперёд. — Скажи, что ты тоже это видишь⁈
— Я многое вижу.
— Дагги, хотя бы сейчас не будь занудой… это… это ведь чудо!
Чудо.
Даглас, конечно, понял о чём речь. Как тут не понять. И как не увидеть. И как не ощутить острейший укол зависти к тому рыжему невзрачному пареньку, что вёл чудо на поводу. Причём шёл спокойно так, словно и не понимал, чем владеет.
Хотя вряд ли владел.
Даглас видел и поношенную одежду, и заплатки на рукавах куртки. Конюх? Похоже на то… но всё одно слишком уж небрежно держится. Ему бы трястись, потому как за сохранность этой лошади хозяин в буквальном смысле может шкуру спустить. И никто не осудит.
— Это эльфиец, — произнёс Персиваль с придыханием. — Эльфийский аррагн.
— Вряд ли.
Чудо было полно изящества.
Тонкие ноги.
Горделивый изгиб шеи. Изящная голова. И аккуратный, но крепкий корпус.
— Почему?
— Вороной. Даже я бы сказал караковый. Подпал видишь? Хотя нет… — конь повернулся боком, и рыжий подпал сменился синим, а такой масти Даглас не знал. — Эльфы признают только белорождённых, у них и светло-серая масть браком считается, хотя там тоже шерсть белая.
— А почему тогда серая? — искренне удивился Персиваль, провожая чудесное видение взглядом. И зависть в нём была, как ни странно, понятна.
— Потому что белорождённая лошадь рождается сразу белой. И кожа у неё бледно-розовая. А вот если жеребенок тёмненький, но потом светлеет, то это из-за шерсти. Та цвет теряет, но кожа под ней всё равно серая. И разница есть. Так-то на глаз её сложно уловить, но если двух лошадей поставить рядом, то не ошибёшься.
— Надо же. А ты откуда знаешь? — Персиваль поглядел с интересом.
Впервые, пожалуй, кто-то поглядел на Дагласа с действительно живым интересом.
— Оттуда. У меня дед лошадьми занимался. Пытался вывести породу, чтобы и стать была, и сила, и выносливость.
— Не вышло?
— Сперва вроде и получалось, но медленно очень. Без химеролога годами можно ковыряться, да без толку. А у нас дар другой. Вот дед и решил пригласить старого друга, с которым ещё учился. Тот как раз химерологией занимался.
Даглас вздохнул, пытаясь понять, почему он это вообще рассказывает, особенно такому раздражающе неприятному типу, как Персиваль. Но тот слушал и не перебивал. А больше тут заняться было нечем.
— Что-то даже получалось. Точнее неплохо получалось. Появилась тройка жеребцов…
Даглас видел тот альбом, который дед так и не выкинул, спрятал на чердаке. И время от времени поднимался, листал.
  
Вспоминал? Сожалел? Или думал, как оно могло бы повернуться?
— Сами были отличные. Не такие изящные, как аррагны, но ходкие, на ногу мягкие и, главное, неприхотливые. Жеребцов свели с нашими кобылами. Химеролог заверил, что в жеребятах установки и закрепятся. Сперва так и было. Жеребята вышли отменными. Пару себе оставили, а остальных, подрастив, пустили на продажу. Тогда-то дед и уверился, что всё получается.