Перо и штуцер (СИ)

— Кликал, боярин? — скоро, когда я доедал кусок пирога с осетриной, прибыл мужик.
Ну, мужик он и есть. И в потертой одежде, с морщинистым лицом и руками, да еще и с мозолями, кровавыми. Пусть не в лаптях, но в обмотанных тряпицей сапогах, которым уже не ремонт нужен, а на свалку. Льняная грубая рубаха, безрукавка из овчины. Ну, уж точно это не ценный мастер, который должен получать достаточно материальных ценностей, чтобы иметь максимальную мотивацию к труду и созиданию.
  
— Вот, Митрофан Мухин — он пущай и посмотрит. Сказывали, что добрый частный выученик, да ныне не при деле, деньгу за обучение не платит, — сказал Шеин.
И я даже и не понял: он пытается «продать» мне молодого гения, или же подкладывает свинью и откровенно издевается.
— Пушки сам лил когда? — спросил я.
— Нет, ваше превосходительство, — ответил парень.
Я многозначительно посмотрел на главу Пушкарского приказа.
— Да мудр он, токмо Афанасий Вяткин выгнал из школы, ибо пятьдесят рублёв за обучение должен, а сам частный, — объяснялся боярин, правильно поняв выражение моего лица.
Я знал, изучал еще перед отбытием на войну, как обстоят дела в Пушкарской школе. Здесь есть те ученики, кто бесплатно учится. Это своего рода подмастерья для мастеровых. Но есть и частные ученики, так и зовутся «частные» — те, за кого платят их хозяева. Своего рода система распределения, трудоустройства, как была, ну или будет в Советском Союзе, целевики.
Те, кто частно учится, его и забирает тот, кто платит звонкой монетой за это обучение. Ну а нет оплаты, так и ступай, что называется, себе с миром. Даже если и семь пядей во лбу, все равно ступай. Не ценится специалист.
И так получилось, что после Стрелецкого бунта и после того, как многих стрельцов отравили на Дальний Восток, как и не мало разных дворян, принявших участие в бунте, немало частных учеников остались, считай, что на улице. Мы, Стрелецкая корпорация, должны были таких специалистов, может и недоученных, но выявлять и пробовать устраивать на наши предприятия на работу. К примеру, только на мануфактуре-заводе моего брата трудится трое таких вот спецов. Но не за всеми, видимо, уследили. Ох, и получит же «нагоняй» Собакин за такую оплошность. Недоученный мастер — это все равно намного выгоднее для работы, чем «нулевый» человек.
— Недосмотр… Как добрый розмысл и в таких худых сапогах, да и сам чухонец, не иначе? — задавался я вопросом.
Но не адресовал эту претензию в сторону Шеина. Не он один такой, большая часть России такая.
Через пятнадцать минут мы уже обсуждали проект.
— Я назвать желаю сии пушки «единорогами», — сказал я.
— До того, как называть, еще многое сладить нужно, — пробурчал Шеин.
Он явно тяготился службой. Может, хотел уже отправиться на дневной послеобеденный сон? Ведь, да, полдень, считай, что обеденное время. А там и поспать не грешно. А там и вечер уже, чего ж работать, пора бы и честь знать. Вот такая логика. И только Следственная комиссия, до сих пор официально не распущенная, работает, на удивление слажено. Так что? Можно же работать и служить по чести и по рабочему графику? У меня же получилось наладить такую работу?
Ну что ж… начнем прогрессорствовать еще в одном направлении? А то одну войну не закончили, скоро новую начинать. А иначе, к сожалению, и никак.
От автора:
Очнулся в 17-м веке. Москва кипит, бояре оборзели, заговоры, коррупция и беспредел.
Я — ловчий Тишайшего. Устраню врагов и направлю Русь на путь истинный!
Читайте —  https://author.today/reader/553330
  
Глава 19
 
Усадьба Стрельчина.
3 декабря 1683 года.
Безусловно, я собирался модернизировать артиллерию. И, между прочим, очень много думал об этом. Конечно же, хотелось сразу и что-нибудь такое… эдакое, вундервафлю, чтобы ахнули все — и бояре, и иноземные инженеры, и даже сам государь. Я серьёзно подумывал о том, чтобы начать делать нарезные орудия — представить только, какие преимущества они могли бы дать! Дальность, точность, убойная сила… Но… Оставим все же нарезную артиллерию на потом. Очень дорого, сложно, несвоевременно.
Всё же во многом прогресс, который протекал без таких вот рывков, которые осуществляю я, был органичен и логичен. Так что я решил пока не форсировать максимальное событие. Понял: если броситься сразу к вершине, можно сломать шею, или, что ещё хуже, сломать всю систему, которая и так едва держится на «честном слове» да на прохудившихся веревках.
Решил, что вместо того, чтобы бегать по лесам и выискивать мифическое существо — единорога, проще верёвкой привязать рог к коню и пользоваться этим, как синицей в руках, вместо журавля в небе. Сложно? Но смысл в том, что нужно опираться на имеющуюся плохо развитую культуру производства, техническую базу. И тогда нарезные пушки — сложно достижимая мечта.
Ещё целое десятилетие должно пройти, чтобы исправить существующее положение дел. Особенно после того, как я влез в дела Пушкарского приказа — и теперь вижу всю картину во всей её неприглядной полноте: кривые стволы, неравномерный порох, часто сырой, неграмотные литейщики, боящиеся даже взглянуть на чертёж без благословения духовника…
Так что «шуваловские единороги», которые в реальности появились лишь лет через пятьдесят и которые решали, в том числе, и вопросы артиллерии Российской империи во время наполеоновских войн, — это то решение, которое обойти стороной я просто не мог.
— Конусная камора, — посмаковал я на языке техническое решение будущих артиллерийских орудий. — Да, именно она. Ядро и картечь за счёт лучшей обтюрации в конусной каморе будут лететь дальше, рассеивание будет меньше, убойная сила — больше.
Я говорил уверенно, даже с азартом, представляя, как изменится поле боя, когда наши пушки начнут бить точнее, дальше, сокрушительнее. Но далеко не все мои слова были понятны для слушателей.
Если мастер ещё улавливал смысл мной сказанного — морщил лоб, кивал, прикидывал в уме пропорции, — то боярин Шеин смотрел на меня и на чертежи с полным недоумением. Казалось, он вообще не понимает, что здесь делает. Сидел, сцепив пальцы, хмурил брови, то и дело поглядывал на дверь, словно ожидая, что вот-вот войдут стрельцы с попами и объявят всё это ересью.
— То есть… ты предлагаешь лить пушки с каким-то… конусом внутри? — переспросил он, наконец, будто боясь, что ослышался.
— Именно, — кивнул я. — Это позволит пороховым газам эффективнее толкать снаряд. Меньше утечки, больше силы.
— А не развалится ли от такого… конус этот? — осторожно уточнил боярин. — Не треснет ли ствол при выстреле?
— Если лить правильно, то не треснет, — ответил я терпеливо. — Нужно усилить казённую часть, изменить состав бронзы, следить за охлаждением. Это не волшебство, Алексей Семёнович, это расчёт. И по бронзе у меня он есть и по чугуну.
Мастер, стоявший у стола, задумчиво провёл пальцем по линии чертежа.
— Можно попробовать… на малом калибре. Если выйдет — тогда и на большие стволы перейдём.
Шеин фыркнул:
— «Попробовать»… А если не выйдет? Кто отвечать будет? Ты, что ли, из своего кармана заплатишь за испорченную медь?
Я выдержал его взгляд.
— Отвечать буду я. И если не получится, то возьму на себя и вину, и расходы. Но если получится… когда получится, Алексей Семёнович, то через пять лет наши пушки будут бить дальше, чем у шведов, французов и всех прочих. И тогда уже не они, а мы будем диктовать условия на поле боя. Ну и имя тогда мое носить будут пушки эти. Так-то…
  
Боярин помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Потом вдруг усмехнулся:
— Ох, и дерзкий же ты, генерал-лейтенант. Дерзкий… и, пожалуй, опасный.
— Опасный для кого? — спросил я прямо.
— Для тех, кто привык делать всё, как деды делали, — ответил он негромко. — Но, может, именно такие, как ты, нам и нужны. Ладно. Давай попробуем. Но помни: у тебя один шанс.