Порченая (СИ)

У меня в груди горячо, словно там разгорелись тлеющие угли.
— Зачем тогда, мама? — спрашиваю, глотая буквы и целые слова. — Зачем тогда Марко меня обманул? Луиза подмешала мне в чай стимулятор, наркотик, целый блядь букет. Я сделал развернутый анализ в частной лаборатории, он все показал. А дон сказал, что все чисто. Ничего нет. Он ее покрывает!
— Ну конечно покрывает, она же его жена, — разводит мать руками. — Что ты хотел, Массимо? Чтобы он ее посадил в тюрьму? Ни один муж на такое не пойдет. А ты точно знаешь, что это Луиза?
  
— Больше некому, — буркаю.
— Значит она как-то прознала про тебя, — выдыхает мать. — Другого объяснения нет.
— Ладно, — хлопаю себя по коленям и встаю, — мне пора. Наши договоренности остаются в силе. Ты побудешь здесь до завтра, завтра я пришлю тетю Аличе.
Дальше действую на автомате. Приношу матери еду и напитки, телефон выключаю и оставляю в гостиной. Выхожу из дома и не оглядываясь шагаю по направлению к дому дона Марко.
Мне надо поговорить. И в зависимости от того, как пойдет разговор, будет зависеть мое решение.
— Массимо! Массимо! Сынок! — слышу за спиной.
Поворачиваюсь. Тетя Сильвана бежит за мной по дорожке через холм, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу.
— Массимо, стой!
Ну подожду. Надеюсь, она не от нашего дома бежит.
Сильвана работала акушеркой в городской больнице. Она старшая сестра той девушки, Ромины, которую Луиза насильно заставила убить ребенка.
Сука эта Луиза. Какая же сука!
— Массимо, — Сильвана чуть ли не падает мне на руки, — стой, сынок!
Парадокс. Моя мать ни разу так меня не назвала, а чужая женщина говорит постоянно.
— Эта мегерища так тебе правду и не сказала?
Хмуро сдвигаю брови. Это пол села в курсе, что дон мой отец? Одни мы с донной Луизой жили в неведении?
— Вы имеете в виду, сказала ли мне мама про отца? — спрашиваю осторожно.
Синьора Сильвана пристально вглядывается в глаза и горестно качает головой.
— Вот же дрянная девка. Значит не сказала...
  
Глава 6
 
Максим
— Давай сядем, Массимо, я так бежала, боялась, что не успею тебя догнать. Теперь ноги отнимаются, — Сильвана задыхается, ее грудь тяжело вздымается. А ведь ей уже и лет немало.
Бросаю рюкзак на траву.
— Садитесь, тетя Сильвана.
— Да я сяду, сяду, сынок, ты за меня не переживай. Ты так садись, чтобы я глаза твои видела. Мне тебе исповедоваться нужно. Может, ты меня потом и знать не захочешь, дуру старую. Слушай, Массимо, и не перебивай.
Я смотрю на чистое голубое небо и слушаю глухой надтреснутый голос Сильваны.
— Ты знаешь, сколько слухов ходило про мою сестру Ромину. Я говорила, чтобы она не связывалась с женатым мужчиной, еще и нашим доном, но она влюбилась в Марко еще девчонкой. И кто бы меня слушал. Марко тоже выглядел влюбленным, они почти не прятались. Когда Ромина забеременела, она как на крыльях летала. Луиза очень жестоко с ней расправилась. Ее привязали к креслу, Ромина кричала, вырывалась. Анестезия была только местной, ровно столько, чтобы она не умерла от болевого шока. Марко сидел в соседнем кабинете белый как стена. Ромина прокляла Луизу и сошла с ума. И все это было на моих глазах.
— Где она сейчас? — спрашиваю, срывая травинку.
Мне не хочется это слушать. От меня сейчас так далеки беды бедной Ромины.
Я бы посочувствовал Сильване от всего сердца. Но у меня сломался механизм, который отвечает за сочувствие. А говорить пустые слова не вижу смысла. Поэтому я молчу.
— Она год пробыла в специализированном заведении, потом умерла. И я поклялась отомстить Луизе, — продолжает Сильвана. — Прошло время, Марко не менялся. Он продолжал метить девок в деревне. Анна оказалась беременной.
Анна — моя мать, поэтому я меняю позу, давая понять, что все слышу.
— Анна до ужаса боялась, что Луиза узнает о беременности. Марко, видимо, тоже испугался, потому что быстро выдал ее замуж за одного из своих бойцов, Гастоне. И тут оказалось, что Луиза тоже беременна, у них с Анной примерно один срок.
Сильвана замолкает, видно, что ей тяжело говорить.
Я никуда не спешу, поэтому ее не тороплю. Она тяжело вздыхает и продолжает сама.
— Это был ужасный день. Небо с утра почернело. Ветер выл, как проклятый, потом дождь встал стеной. Свет то пропадал, то появлялся, связь с городом оборвалась. Ни «Скорую», ни акушерку из клиники вызвать было невозможно. Ни одна машина бы не проехала — деревья валились на дорогу, провода рвались от сильного ветра. А у обеих, и у Анны, и у синьоры Луизы, роды начались одновременно.
Я молчу. Внутри зарождается тревожное чувство, мне хочется, чтобы женщина замолчала. Я знаю — то, что она скажет, перевернет мою жизнь, мое сознание. Вывернет меня наизнанку. Разнесет мой мир к ебеням.
Но в то же время я не затыкаю ей рот, и она говорит. Говорит, говорит, освобождаясь от груза, который давил столько лет как неподъемная ноша.
— Дон Марко был в отъезде. Велел мне принять роды у обеих. И я привела Анну в дом, — Сильвана говорит совсем тихо, мне приходится напрягаться, чтобы услышать. — Но не хотела, чтобы ее видели. Спрятала Анну под лестницей, в маленькой комнате для хранения вещей. Постелила одеяло, принесла воду. И бегала туда-сюда, как заведенная. Сначала к одной, потом к другой.
Сглатываю. Грудь стягивает тугая пружина.
Я уже понял. Догадался. Но зачем-то жду, когда она сама это озвучит.
— Луиза рожала тяжело. Намучилась, кричала, — Сильвана усмехается безрадостно. — Потом замолчала и отключилась. А у Анны уже начинались схватки. Я металась между ними, но пришлось вернуться к Анне, там все пошло слишком быстро.
Сильвана стискивает пальцы на коленях.
— Мальчик родился синий, не кричал, только хрипел. Я его откачала… но я же видела. Слабый. Ручки не гнулись, голова запрокинута.
— Ты… — Я не могу выговорить. Руки сжимаю в кулаки. — Ты нас... поменяла.
Она кивает.
— Я видела, что у сына Анны ДЦП, сразу это поняла. И подумала, если он у нее останется, то не выживет. Дон не станет спасать такого ребенка. А у Луизы есть все. В ее власти обеспечить этому мальчику достойный уход. Я взяла его и отнесла в спальню. Луиза еще была без сознания. У нее родился нормальный мальчик. Крепкий, с хорошими легкими, — она поворачивает ко мне голову, — ты, Массимо. Ты.
Я молчу.
Она тоже молчит. Потом заговаривает.
— Я тогда плохо осознавала, что делаю, больше действовала на инстинктах. А еще мне хотелось отомстить. Чтобы эта тварь, которая убила мою сестру, всю жизнь мучилась с инвалидом.
— Дон... дон Марко тоже не знал? — прочищаю горло, потому что оно дерет как наждак.
— Не знаю, — качает головой Сильвана, — мне он никогда ничего не говорил. Думаю, никто не знает. Кроме нас с Анной. Теперь вот и ты знаешь, я тебе рассказала, сынок, чтобы ты знал, кто ты. И что какими бы они ни были, они твои родители.
Сильвана ушла, вытирая глаза и причитая.
Она просила прощения, рыдала, но я ничего не сказал. Не стал ее утешать, успокаивать.
И когда она попросила ничего не говорить дону, тоже промолчал.
— Ты обижаешься на меня, сынок? — спросила она, немного успокоившись.
— Что ты хочешь услышать, тетя Сильвана? — спросил я в ответ. — Что я не обижаюсь и тебя прощаю? Так я не обижаюсь. Во мне внутри все выгорело и покрылось пеплом. Есть ли там место мелочной обиде? А прощаю ли я тебя... Можно ли простить украденную жизнь? Неисполнившиеся мечты. Несбывшиеся надежды. Так ты себя спроси, тетя Сильвана, не меня, прощают ли такое?
И она ушла, больше не стала меня донимать.
  
А я пошел дальше, к обрыву. Мне надо было переварить то, что услышал. Понять, как жить дальше. И принять окончательное решение.
Я пришел сюда. Я всегда сюда прихожу, здесь дышится легче.
Сажусь на самый край скалы. Передо мной расстилается море — синее, бесконечное. Отсюда видно крышу особняка Фальцоне, который скрывают кроны деревьев.