Порченая (СИ)

Солнце припекает, в лицо дует теплый ветер. Тянет солью и нагретыми травами. По голубому небу Сицилии медленно плывут белые облака. Они как сладкая вата, которую покупал мне дед Иван.
В детстве мы с дедом любили придумывать, на что они похожи. Он говорил: «Смотри, это лев. А вон там, видишь? Носорог».
Но я все равно почему-то видел динозавра. Всегда.
Я думал, Анна такая по натуре — сдержанная, строгая, малоразговорчивая. Что она со всеми такая. Верил — внутри, в ее сердце живет любовь ко мне. Ведь я ее сын. И пусть я никогда не чувствовал от нее тепла, по своему ее любил.
  
Теперь все встает на свои места. И объясняется пугающе просто.
Ей было все равно. Она никогда не была мне матерью, и не пыталась ею стать. Просто держала на всякий случай рядом с собой сына дона.
Дон Марко во всем подчинялся жене. Теперь я понимаю, что стояло за его визитами к нам — он откупался. А еще надеялся, что все как-то само собой утрясется.
Раньше я думал, что крестный меня любит.
Теперь я скажу, грош цена такой любви.
А дед…
Дед был единственный, кто по-настоящему меня любил.
Ему единственному было до меня дело. И осознание того, что он не мой родной дед, выкручивает, корежит, убивает.
Я был уверен, что я полукровка. Выходит, я сицилиец? По отцу и матери? Да нет же, сука, нет!
А как же мой дед, Иван Залевский? Он воспитал меня, да я блядь похож на него!
Я и в университет пошел в только чтобы жить у него. Дон Марко тогда устроил скандал, они с матерью ругались неделю.
Дон хотел, чтобы я в Европе учился, а я положил на его хотелки и к деду уехал. На Сицилию только на каникулы приезжал, и то ненадолго. А как универ закончил, деда не стало. И я ушел на войну...
Встаю. Поднимаю рюкзак с земли. Он как будто втрое тяжелее стал.
Иду вниз по тропинке к особняку дона Фальцоне. Вдоль дорожки заросли кустов лавра. Воздух горячий, жара раскалила землю. На дворе тихо, слышен только шелест листвы и стрекот цикад.
Передо мной вырастает особняк, и я не могу об этом не думать — если бы все сложилось иначе, если бы Сильвана не подменила младенцев, я бы вырос в этом доме. На втором этаже, там сейчас комната Риццо.
У меня была бы комната с балконом, я каждый день ходил бы в белой рубашке. Синьор Маттиоли давал бы мне частные уроки по живописи.
В особняк меня пропускают без вопросов, и это опять вопрос к службе безопасности дона.
Замечаю во дворе Риццо. Он сидит в коляске, в тени. Почему-то один, вокруг никого. Слюна тянется тонкой струйкой из уголка рта и стекает по подбородку.
Риццо сидит, сгорбившись, его плечи согнуты. Он смотрит перед собой, не мигая. Как будто никого не видит.
Подхожу, становлюсь ближе. Достаю салфетку, вытираю щеку, подбородок. Его кожа кажется горячей, хоть он и не на солнце.
Марко не любит Риццо. Я это знаю. Нет, он его не бьет и не обижает. Он его просто не замечает. Всячески сторонится, как будто брезгует. Как будто такой сын — это позор.
Луиза еще хуже. Она делает вид, что его нет. Дом полон людей — охрана, персонал, — а Риццо для них как мебель. Его не замечают.
Что сделает дон Марко, когда узнает, что Риццо — от деревенской девки, а не от законной жены? Станет ли он держать такого сына возле себя? Лечить его, обеспечит ли надлежащий уход?
О Луизе и думать нечего. Стоит ей узнать правду, она вышвырнет Риццо из особняка как мусор. Как ненужный хлам.
Анна?.. Та первая откажется от Риццо. Первее, чем дон с донной Фальцоне.
Брат шевелит рукой, кладу свою ладонь на его.
— Все в порядке, — говорю тихо, — это я, Массимо.
Он не отвечает, но чуть слышно сжимает пальцы. Наклоняюсь, обнимаю его. Риццо тычется щекой мне в плечо как слепой щенок, и я глотаю ком, какого-то хера застрявший в горле.
Не бойся, братишка, я тебя не брошу. Ты единственный, о ком я жалею, что не знал. Ни о нем, ни о ней не жалею. А о тебе да.
Выпрямляюсь, иду к дому. На сердце легко, потому что решение принято. Осталось его озвучить.
  
Глава 7
 
Максим
— Массимо? Что ты здесь делаешь? — дон Марко встречает меня в холле одетый почти по-домашнему. В расстегнутой рубашке, льняных брюках и легких мокасинах на босу ногу.
Меня пропустили как раньше, без лишних проволочек. Я просто сказал, что мне надо видеть крестного.
Охрана лениво кивнула, я так же лениво ответил. Прошел мимо, как к себе домой.
Только теперь не как, а реально.
К себе домой.
Огромный просторный холл поражает роскошью и великолепием. Я раньше никогда этого не замечал. Никто из нас не замечал.
Мы простые солдаты, бойцы.
Крестный наш дон, он должен жить по-другому.
Ни у кого никогда не возникало вопросов. В клане, в фамилье испокон веков существует жесткая субординация. Каждый может подняться по этой лестнице с самых низов до верха. Здесь нет голубых кровей, у всех равные возможности.
Так нам вбивали в головы. Так я всегда думал.
Теперь все перевернулось с ног на голову.
Теперь крестный смотрит на меня с заботой и немного с гордостью, а у меня внезапно пересыхает во рту и в горле.
Язык становится тяжелым, неповоротливым. Я не могу вымолвить ни слова.
Вглядываюсь в до боли знакомое лицо.
Пытаюсь понять, что чувствую.
Он мой отец. Настоящий.
Я любил его как крестного, уважал как человека и преклонялся перед ним как перед нашим боссом.
А теперь... ничего. Как о крестном — только воспоминания. И все. Там, где было уважение и преклонение — пустота.
— Массимо, малыш? Что-то случилось? На тебе лица нет, — дон Марко подходит еще ближе, в его голосе звучит неподдельная тревога. И меня захлестывает.
Я пришел сюда не за советом и не за поддержкой.
И я блядь не малыш.
— Я пришел с тобой поговорить, — говорю, глядя ему в глаза, — папа. С тобой и... твоей женой.
Последние слова даются тяжело, я их буквально выталкиваю.
Он бледнеет, оглядывается назад, проводит рукой по густой шевелюре.
Механически отмечаю, что у нас с ним волос одинаковый, густой. Мать вечно ругалась, что быстро отрастает и жаловалась, как дорого ей обходятся парикмахеры.
Дорого блядь парикмахеры.
Дед молча брал машинку и стриг меня под ноль...
Она появляется почти сразу. С идеальной укладкой, в длинном шелковом платье.
Становится за спиной Марко, сложив руки на груди и чуть склонив голову набок.
Изящная, статная, красивая. С холодными глазами.
И абсолютно чужая.
— Что ты хочешь от нас, Массимо? — спрашивает холодным чужим голосом. А я не могу оторвать от нее взгляда.
Впиваюсь, вглядываюсь.
В каждую черточку. Пробую поймать хоть что-то, хоть какую-то вибрацию.
Неужели за все это время ты ни разу ничего не почувствовала?
Неужели у тебя нигде за все эти годы ни разу нигде не екнуло? Я же твой сын.
Твой. Родной.
Мама...
Но она вымораживает ледяным взглядом, и у меня внутри все тоже постепенно сковывает льдом.
Смотрю на них обоих. Они — мои родители. Моя кровь.
Не вмешайся Сильвана со своей местью, я вырос бы с ними. Как обычный ребенок, у которых есть мать и отец, я не задумывался бы, какие они — хорошие или плохие.
Они были бы для меня лучшими.
Мельком перевожу взгляд на зеркальную панель, наши взгляды с донной там пересекаются. И меня бросает в жар.
Я никогда не обращал внимания. А теперь отчетливо вижу, что у нас с ней одинаковая линия скул, и бровей. И глаза...
Пиздец как подгорает сказать: «Я ваш сын, донна Луиза. Я, а не Риццо. Как вам такой расклад, мама?».
Но это секундное желание, за которым приходит четкое осознание. Стоит только заикнуться о подмене, начнется полный армагеддец.
  
Мне конечно на слово никто не поверит. Сразу потащат на подвал Сильвану с Анной. Параллельно проведут тест ДНК. И когда он подтвердит наше родство, Сильвану, Анну и Риццо больше никто никогда не увидит.