Порченая (СИ)

Луиза сотрет их в порошок. А Марко будет молчать. Он промолчал когда за стенкой убивали его нерожденного ребенка. Промолчит когда будут убивать его родного сына-инвалида.
Анна не была такой матерью, какой бы я хотел. Но она остается дочкой Ивана Залевского. И я не позволю Луизе даже пальцем тронуть дочь моего деда.
— Я знаю, что дон Марко мой отец, — говорю.
Он покачивается. Луиза молчит, поджимая красивые губы. Мне кажется, у нас изгиб тоже похож.
  
— Знаю кое-что еще, — продолжаю. — Что вы мне подмешали в чай какое-то дерьмо. Чтобы у меня поехала крыша. Чтобы я сорвался, и меня под шумок в этой бойне Джардино скорее прирезали. Вы хотели избавиться от меня, донна.
Она не отвечает, только смотрит. Прямо, не моргая.
— Я пришел предложить сделку, — становлюсь в такую же позу, как донна. — Мне не нужны деньги. Не нужна ваша фамилия. Я не хочу иметь отношение к Фальцоне. Никакого. Предлагаю договориться. Вы забываете обо мне. Не ищете, не пробуете связаться, не пытаетесь убить. А я исчезаю. И вы меня никогда не увидите.
Повисает молчание.
Марко закусив губу смотрит на Луизу, но она не обращает на него никакого внимания. Смотрит на меня. Пристально, внимательно. Подходит ближе.
— Где гарантии, что ты не появишься и не станешь претендовать на наследство? — спрашивает каркающим голосом.
— Они будут лежать на одной полке с гарантиями, по которым вы обязуетесь больше не преследовать меня, донна, — отвечаю с легким поклоном, и она поджимает губы.
— Ты вот так возьмешь и исчезнешь из моей жизни, малыш? — у дона Марко дрожит голос, он выглядит посеревшим, постаревшим.
Поворачиваюсь к нему. Давлю зарождающуюся внутри жалость, не позволяю ей пробиться наружу. И пустить корни тоже не позволяю.
— Да, потому что я не малыш, папа. Уже давно. А ты делаешь вид, как будто этого не замечаешь, — говорю и поворачиваюсь к Луизе. — Благословите меня на дорогу, донна?
Она округляет от удивления глаза, но руку протягивает. Становлюсь на одно колено, и сцепляю зубы до беззвучного скрежета, когда касаюсь губами ее прохладных пальцев.
— Останьтесь сегодня дома, Луиза, — говорю шепотом, — под любым предлогом. Ни вам, ни дону Марко, ни Риццо нельзя быть на яхте. Дайте знак, что услышали.
Она расширяет зрачки от удивления. Затем закрывает глаза. И снова открывает.
Услышала.
— А мне тебя обнять можно? — звучит потерянный голос отца.
Я бы сказал, что он звучит жалко, но я устал был бездушным гандоном. Или изображать устал. Поэтому молча его обнимаю.
— Прости меня. Прости, если сможешь, — его голос дрожит.
— Уже, — киваю.
И быстро ухожу. Ступаю шире, чтобы еще быстрее. Берцы впечатываются в светлую плитку, глухо бухают в ушах кровью.
Напоследок не могу удержаться, оглядываюсь. Вижу свое отражение в зеркале прямо рядом с донной.
Она реально слепая. И я сука был слепой.
— Брата берегите, — бросаю хрипло, мешает комок в горле.
Кивает. Поняла.
Значит на яхте их сегодня точно не будет.
Катя
Уже довольно поздно, но у нас в по всему дому разносятся ароматы кофе и ванильного печенья. Это к бабушке Лауре пришла ее университетская подруга.
Они сидят за столом в гостиной, до меня доносятся их голоса через полуоткрытую дверь.
Стараюсь не вслушиваться — ничего интересного нет в разговоре двух пожилых синьор. Все, как всегда, сплетни и перемывание косточек — кто с кем спит, кто кому изменяет, и у кого еще родились внуки.
— Я слышала, сегодня Фальцоне отмечают победу, — с неприкрытым-то ехидством говорит подруга. — Представляешь, на яхте. Огромной. Праздник для избранных, так сказать.
— Победу? Над кем, спрашивается? — бабушка цокает языком и наигранно смеется. — Джардино, по их мнению, стерты в порошок?
— А что, не так? Твои и правда сдали позиции, Лаура. Ты сама не видишь? — скрипит подруга.
— Не смеши меня, Розина.
Выхожу в холл, поднимаюсь на второй этаж. Прислонившись лбом к стеклу, смотрю в окно — там почти стемнело.
В воздухе стоит сицилийская тишина — ни ветерка, и даже цикады приутихли. Меня зовут к столу, но я отказываюсь:
— Спасибо, бабушка, я, может, потом, если захочу.
Возвращаюсь в свою комнату, сажусь на край кровати. В голове все крутится: «Фальцоне празднуют победу». Перед глазами пролетает моя недавняя свадьба. Презрительный взгляд Энцо.
Как будто праздник на крови можно назвать победой.
Внезапно вдалеке раздается глухой звук, будто удар. Что-то среднее между хлопком и раскатом грома. Я вздрагиваю, вскакиваю и подбегаю к окну.
Вглядываюсь в темноту, там на первый взгляд все спокойно. Хотя внизу, где живет прислуга, уже суета. Слышны голоса, они взвинчены и обеспокоены.
Через секунду телефон в гостиной разражается рингтоном. Бабушка Лаура поднимает трубку, и я слышу, как ее голос сначала звучит удивленно, потом срывается.
— Элена? Что ты говоришь? Что?!
Она отодвигает стул, встает. Розина сразу замолкает, замерев с чашкой в руках.
— Взорвали?! На яхте? Всех?
Я не слышу, что отвечает Элена. Только бабка за ней повторяет:
— Мадонна мия… Все? Кто-то выжил?
Пауза.
— Марко? Луиза? Риццо?.. И... все?
Сердце замирает.
— Да… Надо же, как повезло. В больницу поехали? А, у Риццо приступ был… Да. Обычно Марко не ездит, но тут… Понятно.
Бабушка выключает телефон. Я спускаюсь вниз, но Лаура выжидательно на меня смотрит — она знает, что я все слышала.
— Фальцоне погибли, — говорит она каркающим голосом. — Взорвали яхту. Это тот звук, что мы слышали. Элена только что звонила, сообщила мне.
— Все? — спрашиваю я. — Точно все?
Бабка кивает. Потом уточняет для Розины:
— Только Марко, Луиза и Риццо остались. У парня приступ был, его повезли в больницу. Марко почему-то поехал сам, обычно он не сопровождает. А тут Луиза настояла. Как чувствовала... Вот и не попали на яхту.
Внутри все становится ватным.
Это не страх и не облегчение.
Я думаю об Анджело. Об Ангеле. Простом парне из деревни, который нес службу у местного дона. Которого в последний раз видела в маске. Который однажды спас меня. Он служил Фальцоне. А теперь…
Я не знаю, жив ли он.
И самое страшное, я не знаю, что лучше. И как я хочу.
  
Глава 8
 
Максим
Я стою высоко, на краю обрыва, сложив на груди руки.
Снизу доносится рев и треск — на темной глади залива пылает яхта Фальцоне.
Оранжевое пламя лижет небо, дым уносит в сторону берега. Пожарные катера мчатся, но уже поздно. Они не успеют.
Огонь пожирает палубу, над водой поднимаются черные столбы дыма. Ветер доносит запах горелого пластика и топлива.
Я смотрю, как одна из мачт наклоняется, горящий парус рвется, исчезает в темноте.
Это им за Катю.
Мне никого не жаль.
Не жаль Энцо, который хладнокровно бросил ее на расправу.
Не жаль этих падальщиков Фальцоне, которые знали, что он с ней сделает.
Пусть теперь горят в аду.
За меня — того, кого они предали. За каждую ухмылку и каждый взгляд, когда они наблюдали, что с ней делаю я, и молчали.
Я верю, что Луиза меня услышала, и их с Марко и Риццо там нет. Может, это и несправедливо, ведь они главные в этой цепочке.
Но разве в этом мире где-то осталась справедливость? А стать убийцей родителей и родного брата у меня не поднялась рука.
Смотрю на пылающую яхту и думаю о том, что даже если бы Луиза не оказалась моей матерью, наверное, пришлось бы ее все равно оставить.
Кто бы тогда заботился о Риццо, если бы я ее убил вместе со всей фамильей?
Теперь, когда дон Марко остался без своих капо, без поддержки, фактически без клана, он ослабнет. Я уничтожил клан Фальцоне, от него осталась теперь просто семья.
  
Простая семья Фальцоне.
По морю к месту пожара уже мчатся катера береговой охраны, а на берегу мигают проблесковые маячки.