В погоне за камнем (СИ)

— Десантники, — сказал я. — Двое. Ты говорил про них. Они у Махди?
Он смотрел на меня. Долго, очень долго. И в этом взгляде было что-то странное — не страх, не ненависть, а скорее понимание. Будто он видел меня насквозь.
— Да, — ответил он наконец. — Я слышал, как пакистанцы о них говорили. Два русских солдата, взятые в плен два месяца назад. Один умер от ран. Второй… живой. Его Махди бережёт. Хочет обменять на своих.
  
— Как он выглядит? — спросил я. Голос мой прозвучал глухо, будто издалека. — Тот, который живой?
Седой пожал плечами. Движение вышло вялым, обессиленным.
— Молодой. Светлый. Глаза… как у тебя. Похож на тебя. Я подумал, когда тебя увидел… что знакомое лицо. Это твой брат?
Я не ответил. Вместо этого холодно посмотрел на душмана. А потом почувствовал какую-то странную, иррациональную злость к этому человеку. Будто это он, этот седой душман, схватил Сашу. Он, а не американцы. Впрочем, я быстро взял себя в руки.
— Ты знаешь, где его держат? Того десантника? — наконец заговорил я. — В Дашти-Арча? Или его уже переправили в Пули-Хумри?
— Товарищ прапорщик! — донеслось из-за плащ-палатки. Голос Качалова звучал официально, но с ноткой нетерпения. — Всё! Опись готова! Пора!
— Ещё минуту, — отозвался я.
Несколько мгновений прапор не отвечал. Потом отозвался уже более требовательно:
— У меня приказ! Я и так задержался почти на полтора часа! С меня ж в мангруппе шкуру снимут!
— Я говорю, ещё минутку, — злым, холодным тоном повторил я. Почти зашипел.
Прапорщик затих на некоторое время. Потом тихо, но возмущённо что-то забормотал. Видимо, жаловался Зайцеву.
— Где его держат? — спросил я у духа.
Тот сглотнул. Отвёл глаза.
— Не знаю.
— Ты врёшь, — зло прошипел я, заглянув ему прямо в глаза.
— Это было давно, — покачал он головой. — Я… мы привели пленных к Махди и забыли. Я не знаю…
И тут, каюсь, я не сдержался. Подскочил, схватил его за грудки. Душман уставился на меня полными страха, округлившимися глазами. Я сжал кулаки, схватившие его одежду так, что аж хрустнули суставы. А потом рациональное победило мальчишеские эмоции. Я выдохнул. Отступил. Ему не было смысла врать. Да и работорговец не будет посвящать в свои планы простых исполнителей.
Я выпрямился. Седой посмотрел на меня снизу вверх. В его взгляде всё ещё поблёскивал страх.
— Спасибо, — сказал я суховато. И вышел из-за полога.
* * *
Рядовой Каширин сидел в своём закутке, уткнувшись в разобранную рацию, и делал вид, что ничего не видит и не слышит. Это у него получалось хорошо. Даже слишком хорошо.
В землянке узла связи было темно, хоть глаз выколи, если бы не настольная лампа с жестяным абажуром. Жёлтый круг света выхватывал из темноты стол, заваленный деталями, паяльник на подставке, мотки проводов и часть стены с аппаратурой. Всё остальное тонуло в сером полумраке. Пахло жжёным припоем, казённым табаком и разогретыми за день лампами — запах, въевшийся в стены настолько, что его уже никто не замечал.
Каширин ковырялся в рации длинной тонкой отвёрткой. Пальцы его двигались суетливо, но на самом деле каждое движение было выверено, просто со стороны этого не замечалось. Он бормотал себе под нос, как всегда:
— Так, этот конденсатор, кажется, ещё живой… А этот… ой, похоже, полетел. Надо менять, надо менять…
Очки то и дело сползали на кончик носа, он поправлял их привычным, давно заученным движением. Сейчас он играл роль. Играл уже почти год и вжился в неё настолько, что иногда сам начинал верить, что он и есть тот самый суетливый, вечно всё теряющий связист, которого никто не воспринимает всерьёз.
Снаружи донеслись голоса.
Каширин замер. Отвёртка остановилась на полпути к очередной детали. Он приподнял голову, прислушиваясь. Голоса приближались. Кто-то шёл к КП, и, судя по тому, как звучали шаги, людей было несколько.
Он бесшумно отложил отвёртку, поднялся. Подошёл к двери, приоткрыл её ровно настолько, чтобы видеть щель, но самому оставаться в тени.
То, что он увидел, заставило его внутренне подобраться.
Через плац шли четверо. Впереди — прапорщик Селихов. Рядом с ним лейтенант Зайцев. Между ними — тот самый пленный, Седой, которого привезли полчаса назад. А сзади, чуть поодаль, вышагивал незнакомый прапорщик с папкой в руках. Форма на нём сидела аккуратно, не по-нашенски, сразу видно — штабной. Из мангруппы, наверное. Или из особого отдела.
Каширин прижался к щели, стараясь дышать как можно тише. Ветер доносил обрывки разговора.
— … двадцать минут, товарищ прапорщик… — говорил Зайцев. — А вы пока оформляйте…
— … я должен присутствовать… — это штабной, голос уверенный, с лёгким нажимом.
— … конечно, как договаривались… — Селихов. Голос спокойный, ровный. — В землянке и оформите, там светло, места хватит…
Они скрылись за дверью КП. Дверь хлопнула, отсекая голоса.
Каширин постоял ещё секунду, потом аккуратно прикрыл дверь. Прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Внутри всё напряглось, как струна. Он позволил себе только одно мгновение — сбросить маску.
Суетливость исчезла. Плечи расправились, лицо стало спокойным, холодным. Глаза за стёклами очков смотрели теперь цепко, внимательно, без той дурашливой бестолковости, к которой все привыкли.
— Прапорщик Селихов… — прошептал он одними губами. — Наедине с пленным…
Он быстро, бесшумно подошёл к столу. Сел. Теперь его движения были чёткими, уверенными, без лишней суеты. Выдвинул ящик, достал маленький, туго исписанный блокнот в коленкоровой обложке. Пролистал. На одной из страниц аккуратным, мелким почерком был переписан адрес: «Селихову П. С., в/ч 55586…» Ниже стояла дата — позапрошлая неделя, когда этот прапорщик только появился на заставе.
Каширин взял карандаш. Быстро, без помарок, дописал новую строку:
«11.30. Объект добился личной встречи с пленным. Присутствует посторонний прапорщик из штаба мангруппы (опознать). Цель встречи — предположительно получение информации, скрытой от офицеров КГБ. Объект использует бюрократическую лазейку (оформление приёма пленного) для выигрыша времени».
Он вырвал листок, свернул в крошечный квадратик. Полез в другой ящик, достал старую полевую сумку. Из внутреннего кармашка извлёк ключ для шифрования — небольшую потрёпанную книжечку с колонками цифр и букв. Полистал, нашёл нужный код. Пальцы его, только что суетливо ковырявшиеся в рации, теперь работали быстро и точно.
Он надел наушники. Покрутил ручку настройки, поймал нужную частоту — высокую, почти на пределе слышимости, которую гражданские радиостанции не использовали. А местные пограничники о ней просто не знали. Пальцы легли на телеграфный ключ.
И застучали.
Коротко, чётко, ритмично. Точка-тире, точка-тире. Цифры ложились в эфир одна за другой, уходили в никуда, в пространство, к тому, кто их ждал. Каширин не думал о том, кто именно примет эту шифровку. Он знал только позывной и частоту. Остальное — не его забота. Его дело — передать. И он передавал.
Три группы цифр. Четыре. Ещё две. Всё.
Он повторил сообщение дважды, как положено. Потом снял наушники. Прикрыл глаза на секунду. Выдохнул.
Снаружи снова донеслись голоса. Каширин мгновенно собрался. Спрятал блокнот и шифровальную книжку в сумку, сумку — в ящик. Записку сунул в консервную банку, служившую пепельницей, чиркнул спичкой. Бумага вспыхнула, свернулась чёрным листиком, рассыпалась в пепел. Он растёр его пальцем в труху, перемешал с окурками.
Снова взял отвёртку. Надел на лицо привычное выражение — слегка растерянное, озабоченное, суетливое. Наклонился над рацией, забормотал:
  
— Так… значит, этот конденсатор всё-таки полетел… Ой-ой-ой, надо менять… А где тут у нас запасные? Где же они?..
Пальцы его, только что выстукивавшие шифровку, снова стали неуклюжими, дёргаными. Он копался в деталях, бормотал, и ни один человек, заглянувший сейчас в землянку, не заподозрил бы в этом вечно растрепанном связисте того, кем он был на самом деле.