В погоне за камнем (СИ)

За стеной завыл генератор. Каширин даже не вздрогнул. Он привык.
Он просто сидел и ждал следующего сигнала. Или следующего шага объекта.
* * *
Старик Рахим шёл долго.
Ноги гудели, когда он спустился в распадок, где вдоль дороги тянулся заброшенный кишлак Шинкарай. Здесь было тихо. Даже ветер, казалось, обходил это гиблое, мертвое место стороной.
  
Он остановился, перевёл дух. Прислонился спиной к остаткам стены, чувствуя, как нагретый за день камень отдаёт тепло. Руки мелко подрагивали — то ли от усталости, то ли от того, что ждало впереди. Он сунул ладони под мышки, прижал, подождал, пока дрожь уймётся.
Из-за камней, метрах в тридцати, вынырнула фигура. Молодой мужчина, почти мальчик, с автоматом наперевес. Рахим не дёрнулся, только поднял руки, показывая — он безоружен. Пальцы на левой руке чуть заметно дрожали, и он мысленно выругал себя за эту слабость.
— Стой, старик, — голос резкий, гортанный. — Куда идёшь? Зачем?
— Я к Юнусу, — сказал Рахим негромко. — Скажи ему: Рахим-ага пришёл поговорить.
Парень помедлил, вглядываясь в лицо старика. Потом кивнул, скрылся за камнями.
Рахим ждал. Стоял, не шевелясь, чувствуя, как затекает спина. Где-то в развалинах застрекотала цикада — тонко, надрывно, будто жаловалась на жару. Потом стихла.
Юнус вышел сам.
Он появился из-за стены бесшумно, как тень. Рахим не услышал шагов, только почувствовал — что-то изменилось в воздухе. Повернул голову.
Юнус стоял в трёх шагах. Молодой, злой. Глаза его горели тёмным, нехорошим огнём. Автомат висел на груди, палец лежал на спусковой скобе.
— Рахим-ага, — сказал он. Голос его звучал уважительно, но настороженно. — Зачем ты здесь? Эти места не для стариков.
Рахим шагнул вперёд. Нога подвернулась на камне, он чуть не упал, удержался, опёршись рукой о стену. Пальцы скользнули по шершавой глине.
— Я пришёл поговорить с тобой, Юнус, — сказал он, выпрямляясь. — Как старший с младшим. Как человек, который знал твоего отца.
Юнус приподнял подбородок. Желваки его заходили под смуглой кожей.
— Мой отец умер, — сказал он глухо. — Его убили шурави. Два года назад. Ты забыл, Рахим-ага?
— Я не забыл, — Рахим покачал головой. — Я ничего не забыл. Но война не принесёт нам ничего, кроме новых могил. Шурави уйдут рано или поздно. А мы останемся. И будем хоронить своих детей. Потому…
Старик замялся. Опустил взгляд.
— Молю тебя… Прикажи тем молодым мужчинам, что ушли с тобой из Чахи-Аб, вернуться домой. Вас ждут матери. Жёны. Разве ж мы растили вас столько лет, чтобы вы умирали?
Юнус приблизился. Теперь они стояли лицом к лицу. Рахим чувствовал его дыхание — горячее, злое. И запах — пороха, пота и молодой, нерастраченной ярости.
— Они оскорбили нас, Рахим-ага, — голос Юнуса дрогнул. — Они ворвались в дом Карима-гончара, как хозяева. Пугали женщин. Обыскивали комнаты. Если им заблагорассудится, они зайдут в дом к любому из нас! Заберут нашу пищу, наш скот, наших женщин!
Он говорил, и с каждым словом голос его становился всё выше, всё злее. Руки, сжимавшие автомат, напряглись так, что побелели костяшки.
Рахим молчал. Смотрел ему в глаза. Видел там боль и горечь, и ту слепую, всепожирающую ненависть, которую не унять словами.
— Они ловили преступников, Юнус, — сказал он тихо. — Тех, кто убивал наших людей. Они никого не тронули. И спокойно ушли.
— Они ушли, потому что мы слабы! — выкрикнул Юнус. В голосе его зазвенела обида. — Потому что наши старейшины боятся! Если бы мы дали отпор, они бы не посмели! А теперь они знают, что могут прийти в любой дом, и никто не скажет ни слова!
Он резко отвернулся, сделал несколько шагов, остановился. Плечи его опускались и поднимались при каждом вдохе и выдохе. Потом Юнус обернулся.
— Ты не понимаешь, старик, — сказал он уже тише. — И тебе никогда не понять.
Рахим вздохнул. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами сухую, морщинистую кожу. Пальцы снова дрожали.
— Может, и никогда не пойму, — согласился он. — Я не стану спорить с тобой, Юнус. Аллах тебе судья. Но… Отдай мне хотя бы детей.
Юнус замер.
— Каких детей?
— Замарая и Дад Мухаммада, — Рахим смотрел ему прямо в глаза. — Их ждут дома. Они ещё дети. Им не место на войне.
— Их отец погиб в горах от пуль шурави, — оскалился Юнус, — а мать умерла от болезни. Они сами увязались за нами. Сами просили дать им возможность отомстить. Они не ушли, даже когда я прогнал их. Так велики их горе и желание отомстить.
— Они дети, Юнус, — почти взмолился Рахим. — Они не ведают, что творят.
Юнус молчал долго. Секунды тянулись, как резина. Рахим видел, как на его лице борются гнев, гордость и что-то ещё — может быть, стыд. Или понимание.
Потом Юнус кивнул. Резко, зло, будто делая одолжение, которое ему самому претило.
— Эй! — крикнул он в сторону развалин. — Замарай! Дад Мухаммад! Идите сюда!
Сначала было тихо. Потом из-за груды камней показались двое мальчишек.
Они шли медленно, боязливо оглядываясь. Старший — Замарай — вёл младшего за руку. Оба были худые, грязные, в лохмотьях. Глаза у обоих — огромные, испуганные.
Замарай узнал старика Рахима не сразу. Смотрел на него, щурясь от солнца, и лицо ребёнка оставалось настороженным. А потом — дрогнуло. Губы задрожали.
— Рахим-ага? — спросил он сипло.
— Я, сынок, я, — Рахим шагнул к нему, раскрыл руки.
Замарай рванулся. Бросил руку брата, подбежал, уткнулся лицом в халат старика. Плечи его затряслись. Он не плакал — нет. Просто трясся всем телом, прижимаясь к Рахиму, как к последнему островку спасения в этом мире.
Дад Мухаммад стоял чуть поодаль. Сжимал в руках какую-то деревянную игрушку — Рахим не разглядел, какую. Он смотрел на брата, на старика, и в глазах его было непонимание.
Рахим обнял Замарая одной рукой, другой поманил младшего. Тот подошёл не сразу. Потом всё же шагнул, прижался к боку старика. Рахим чувствовал, как бьются их сердца — часто, испуганно, по-воробьиному.
— Пойдёмте, дети, — сказал он тихо. — Пойдёмте домой. Бабушка Халима беспокоится.
Он повёл их прочь. Повёл не оборачиваясь. Но спиной чувствовал взгляд Юнуса — тяжёлый, злой, полный горечи.
Когда они вышли из кишлака и свернули на тропу, Замарай вдруг остановился. Посмотрел назад, на развалины, откуда они пришли. Лицо его было бледным, губы сжаты.
— Рахим-ага, — спросил он тихо. — Отца убили шурави?
Рахим замер от неожиданности вопроса. Почувствовал, как в груди что-то содрогнулось. Потом опустил голову, глянул на мальчика.
— Почему ты спрашиваешь, Замарай?
— Юнус говорит, — мальчик зашевелил обветренными губами, — что шурави злые. Что от них всё зло на свете.
— Юнус говорит так, — Рахим-ага вздохнул, — потому что он сам злой. Но надеюсь, он когда-нибудь изменится.
— Я встречал шурави, — внезапно сказал Замарай. — Они не были злые.
Рахим остолбенел. Уставился на мальчика изумлёнными, широко распахнутыми глазами.
— Они дали нам еды и сахара, — добавил Замарай и уставился куда-то себе под ноги.
Рахим глянул на его брата. На Дад Мухаммада. Мальчишка просто смотрел в ответ своими наивными, широко раскрытыми глазами и прижимал к груди деревянного ослика.
Рахим ему улыбнулся. Потом глянул на небо. Солнце стояло высоко. Ещё чуть-чуть — и оно достигнет своего зенита. Где-то далеко, за перевалом, смеялись шакалы.
Он повёл детей домой. А позади, в заброшенном кишлаке Шинкарай, чью воду отравили когда-то такие, как Юнус, оставалась злоба. И ей, этой злобе, очень скоро предстояло выплеснуться наружу.
* * *
Солнце уже перешагнуло свой зенит и принялось медленно опускаться, когда мы выбрались на стрельбище. Жара чуть-чуть спала, но воздух всё ещё оставался горячим, и ветерок, тянувший с гор, не приносил прохлады — только пыль и запах высохшей полыни.
  
Я нёс свой автомат, Горохов — свой. Он шёл чуть позади, молчал, только сапоги хрустели по щебню. Я чувствовал его взгляд на своей спине — тяжёлый, задумчивый.