В погоне за камнем (СИ)

— Хорошо, — Чеботарёв перевёл взгляд на прапорщика. — Передадите их товарищу…
Прапорщик поднялся. Кивнул нам, представился:
— Прапорщик Качалов, взвод обеспечения штаба мангруппы. Приказано принять пленного и доставить в распоряжение штаба мангруппы до прибытия офицеров особого отдела. Сдать мне с рук на руки, с документами и описью вещей. Немедленно.
  
Глава 23
   
— Товарищ старший лейтенант, — сказал я, шагнув вперёд. Голос мой прозвучал холоднее, чем надо. В горле пересохло. — Разрешите перед отправкой кратко допросить пленного.
Чеботарев поднял бровь. Качалов чуть заметно нахмурился.
— Зачем? — спросил Чеботарев. — Это не наше дело. Мы передали в штаб, что пленному известно о некоем Стоуне и его месте нахождения. Информация заинтересовала… кого надо. Дальше не наша забота.
— Это не займёт много времени, — сказал я. — Если нужно, пусть вы или товарищ прапорщик присутствуют во время допроса.
Чеботарев замялся. Он поглядел на Качалова, потом на меня. Ему явно не хотелось ссориться ни с прапорщиком, ни тем более с тем, кого заинтересовала добытая нами информация. Начальник заставы явно хотел лишь одного — чтобы всё это скорее закончилось, как он когда-то сказал.
Качалов качнул головой:
— Товарищ прапорщик. У меня приказ. Я и так час простоял, пока вы ехали. А мне приказано доставить пленных как можно быстрее.
Я задумался. Глянул на Зайцева. Замкомвзвода молчал.
— Тогда оформляйте приём, — сказал я.
Начзаставы прищурился.
— В каком это смысле?
— Пишите расписку, опись вещей, состояния здоровья, — я говорил спокойно, без нажима, будто объяснял прописные истины. Потом обратился к прапору: — Без этого вы пленного не примете, верно? А пока будете писать — я успею задать пару вопросов.
Качалов смотрел на меня несколько мгновений. Я выдержал этот колкий взгляд. Потом он усмехнулся одними уголками губ.
— Хитро, — сказал он. — Опись я составлю сам. Но присутствовать при допросе всё равно хотел бы. Так что ваши вопросы — при мне. Так сказать… во избежание… Мне лишних проблем не надо.
— Разумеется, — кивнул я. — Никаких секретов.
Я обернулся к Чеботареву:
— Товарищ старший лейтенант, разрешите использовать землянку КП для опроса? Тут тихо, светло. Пленный будет сговорчивее.
Чеботарев облегчённо кивнул — нашёлся компромисс, и ему не надо принимать жёстких решений.
— Добро. Качалов, вы не против?
Качалов пожал плечами:
— Мне всё равно, где оформлять бумаги. Лишь бы быстро.
Когда мы утрясли некоторые формальности и возникшие по порядку передачи пленных вопросы, мы с Зайцевым вышли из КП и направились к БТР, где бойцы держали под конвоем пленных, чтобы переправить их в место содержания. Я думал о том, смогу ли выудить у седого душмана нужную информацию. Нет, я не сомневался, получится ли его разболтать. Главное — чтоб времени хватило. Чтоб перенёсший припадок душман оказался в силах выдать то, что мне нужно, пока не утрясут вопросы с документами.
— Вадим, — обратился я к Зайцеву.
Молчавший до этого Замкомвзвода глянул на меня:
— М-м-м?
— Хочу тебя попросить кое о чём.
Зайцев напрягся. Нахмурился.
— Ты чего задумал, Саня?
— Ничего криминального, расслабься. Мне нужно, чтобы ты чуть-чуть заболтал прапора, пока он пишет. Поотвлекай его какими-нибудь расспросами, чтоб я успел духа разговорить.
Зайцев поджал губы. Глянул на меня снова, но уже с каким-то сомнением и даже подозрительностью во взгляде.
— И что ж я у него буду спрашивать? На кой чёрт этот прапор мне сдался?
— Что угодно, — покачал я головой. — Хоть о погоде, хоть о чирье, что у него на заднице вскочил. Главное — выгадать побольше времени.
Зайцев вздохнул.
— М-да… Селихов. Ты у нас — одна сплошная головная боль. Ну да ладно. Вижу, с Гороховым и его дружками у тебя дело пошло. Он уже не такой борзый ходит, как раньше. Так что… попробую помочь. Но сам понимаешь… до ишачьей Пасхи держать я прапора не буду.
— И не надо, Вадик, — я улыбнулся. — Спасибо.
Старый кусок брезента от полога «шишиги», которым отгородили угол землянки, пропах кирасиром и моторным маслом. Желтоватый свет лампы пробивался сквозь его дыры, оставляя лицо Седого в полумраке. Он сидел на низеньком табурете. Руки ему сковали спереди наручниками. Пальцы его, смуглые, в царапинах и мелких шрамах, лежали на коленях неподвижно. Только иногда мелко подрагивали.
Я присел на корточки напротив.
За спиной, за плащ-палаткой, слышалось шуршание бумаг — прапорщик Качалов составлял опись. Он сидел за столом Чеботарева, разложив перед собой бланки, и деловито сопел носом. Рядом, у самодельных полок, стоял Зайцев, делая вид, что просматривает какие-то журналы учёта. Потом я услышал, как он подошёл к прапорщику и что-то спросил у него вполголоса.
— Ты знаешь, что тебя ждёт? — спросил я тихо. Голос мой прозвучал ровно, без угрозы. Просто констатация факта.
Седой поднял глаза. Взгляд его был тяжёлый, усталый. Белки глаз пожелтели, под ними залегли синюшные тени. После вчерашнего припадка он выглядел ещё хуже, чем когда мы его взяли, — лицо осунулось, скулы заострились, кожа приобрела землистый оттенок.
Он молчал.
— Если будешь упираться, — проговорил я, — тебя станут допрашивать с пристрастием. Как бандита и убийцу. Но если решишь сотрудничать — есть шанс, что попадёшь в лагерь военнопленных, где тебя обменяют. Понял?
Седой сглотнул. Кадык его дёрнулся, прошёлся по худой шее.
— Понимаешь меня? — сказал я, глядя в его ничего не выражавшие глаза. — Понимаешь, что я тебе говорю?
— Да, — хрипловатым, слабым голосом ответил душман.
— Хорошо, — я кивнул. Встал. Налил ему воды из чайника, стоявшего на самодельной тумбе в углу. Дал кружку.
Душман пил долго. Пальцы его подрагивали, пока он держал мятую кружку в грязных руках. Вода текла по его бороде.
— А мне нужно только одно, — сказал я, когда он вернул мне кружку.
Он смотрел на меня. В глазах его — не страх, нет. Усталость. Безысходность человека, который понимает, что игра проиграна.
— Где этот Махди? — спросил я. — Где его логово? Ты с ними работал, я знаю.
Седой помолчал. Секунд десять, не меньше. Потом заговорил. Голос у него был хриплый, говорил он с паузами, будто каждое слово чужого языка царапало ему горло.
— Махди… он не в горах. Он внизу, где долина. Там, где река выходит на равнину.
Я вернул кружку на место. Снова сел на корточки рядом с ним.
— Кишлак Дашти-Арча, — продолжал он. — Там у него дом, база. Торгует рабами на базаре в Пули-Хумри…
Я нахмурился. Маленький кишлак Дашти-Арча, насколько я знал, находился в зоне ответственности заставы. А вот Пули-Хумри… Пули-Хумри — это уже далеко. Это уже другая провинция… Если брат там, то это сильно осложняло дело.
— Как вы ходите в Дашти-Арча? — спросил я.
— Тропа через перевал Шибиран, что за ущельем Гару-Дара. У кишлака Чахи-Аб. Там пост его людей. Если чужие — убьют. Своих — проводят. Я был там два раза. Приводил пленных…
Он замолчал, нахмурился, быстро заморгал глазами. Видимо, почувствовал сильное головокружение. Нужно было торопиться.
— Зачем американцы, — сказал я, — те, с кем вы напали на нас на дороге, ведут шпиона к Махди?
Он молчал, всё никак не мог проморгаться. Потом прищурился от боли. Я повторил свой вопрос.
— Они с ним работают. Тот, кого они вели… американец… они вели его к Махди. Махди покупает всех, кто дорого стоит.
— Но они же ведут его не для того, чтобы продать в рабство?
— Я больше ничего не знаю, — покачал он головой. — Я и мои люди — охрана. Нам платили, чтобы мы пошли с американцами.
  
— Кто заплатил?
— Абдул-Халим…
Я задумался, пытаясь вспомнить это имя. Кажется… Так звали одного из местных влиятельных полевых командиров. Вроде бы его упоминал Стоун. Этот Абдул-Халим был как-то связан с пакистанцами и Пересмешником. Но теперь, кажется, у него новые хозяева.