В погоне за камнем (СИ)

Он провёл ладонью по лицу — пальцы стали липкими от крови. Порез от стекла саднил, но боли не было. Вообще ничего не было. Только ватная пустота внутри и стук в висках: «Напали. Нас атаковали. Есть потери».
Рядом суетился Коршунов. Замполит метался от БТРа к «шишиге», от «шишиги» к раненым, выкрикивал команды, но голос его доносился будто сквозь толщу воды.
— Тяжелых грузим первым делом! Быстро в БТР их, быстро! — Коршунов махнул рукой подбежавшим бойцам. — Сначала Пересвета несите, он без сознания!
  
Чеботарев смотрел на это и не мог пошевелиться. Ноги будто приросли к земле.
— Товарищ старший лейтенант! — Коршунов подлетел к нему, задышал в лицо тёплым, кисловатым дыханием. — Товарищ старший лейтенант! Двоих тяжелых надо срочно на заставу, иначе помрут!
Чеботарев моргнул. Слова доходили медленно, как сквозь вату.
— Уходить… — повторил он.
— Так точно! Иначе двоих потеряем!
Коршунов продолжал говорить, но Чеботарев уже не слушал. Он смотрел мимо замполита, туда, где за «шишигой» вдали темнела степь и холмы.
— А группа Селихова? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, чуждо.
Коршунов осекся. Обернулся туда же, куда смотрел Чеботарев. Помялся.
— Не видно… Они с Фоксом, Тихим и Мартынюком остались прикрывать отход. Когда дым поставили, я видел, как они в овраг ушли. За ними эта группа попёрла — те, что с тыла заходили.
— И?
— И всё, товарищ старший лейтенант. Больше я их не видел.
Чеботарев сглотнул. В горле пересохло так, будто он час глотал пыль.
— Ждать надо.
— Чего ждать⁈ — Коршунов аж подпрыгнул. — Товарищ старший лейтенант, вы посмотрите, что творится! Пересвет того гляди дуба даст! Если мы сейчас не рванём — мы их просто не довезём! А если эти гады вернутся и добьют раненых…
— Я сказал — ждать! — рявкнул Чеботарев так, что сам не узнал своего голоса.
Коршунов замер. Глаза его, и без того навыкате, стали совсем круглыми.
Чеботарев отвернулся. Сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила.
— Пять минут, — сказал он уже тише. — Окажите помощь тяжелым. Перевяжите, остановите кровь. Если они живы, а мы уйдем, можем потерять не двоих, а пятерых.
— Товарищ старший лейтенант…
— Исполнять, товарищ лейтенант.
Замполит открыл рот, закрыл, махнул рукой и побежал к раненым.
Чеботарев остался стоять. Смотрел в темноту. В овраг, откуда уже давно не доносилось ни выстрелов, ни криков.
Тишина давила. Густая, липкая, как патока.
«Я виноват, — стучало в голове. — Я не послушал его. Он говорил — ждать БТР в кишлаке. А я… я повёлся на крики этого старейшины… Испугался скандала. Испугался, что в штаб нажалуются. А теперь…»
Он почему-то представил лицо Селихова. Спокойное, жёсткое, с этими его глазами, которые смотрят будто насквозь. Представил, как тот вылезает из оврага — или не вылезает. Как лежит там, внизу, с пулей в голове.
Руки задрожали. Чеботарев сунул их в карманы, сжал в кулаки. Не помогло.
Из БТРа донёсся стон. Кто-то матерился сквозь зубы, кто-то просил воды. Коршунов командовал, раздавал указания, но голос его звучал всё дальше, будто Чеботарев отдалялся от реальности.
«Три минуты, — подумал он. — Ещё три минуты. И если не выйдут…»
Он не успел додумать.
Из темноты, со стороны оврага, донеслись шаги. Неровные, тяжёлые, несколько пар.
Чеботарев рванул туда, забыв про пистолет, про всё. Выбежал на свет фар и замер.
Из ночи выходили люди.
Погранцы, что оказались поблизости, немедленно повскидывали автоматы, готовые открыть огонь.
— Отставить, — скомандовал Чеботарев, — это свои!
Первым шёл Селихов. Он устало шёл первым, держа в руках автомат. За ним — ещё двое. Чеботарев не разобрал, кто. Но у него захватило дыхание, когда он увидел, как эти двое бойцов с трудом несут в руках обмякшее, словно кисель, тело третьего. Тело совершенно безвольное, постоянно норовившее выскользнуть из их рук. Тело мёртвого человека.
Чеботарев бросился к ним. Подхватил погибшего. Увидел, что это был Олег Нестеров по кличке Тихий. Один из первого стрелкового.
Спустя мгновение к нему подскочили ещё два погранца, помогая нести погибшего.
— Как? — обернулся он к Селихову. — Как это вышло⁈
— Потом, — оборвал Селихов.
Они донесли Тихого до БТРа, уложили под колесами. Селихов потребовал, чтобы принесли плащ-палатку. Накрыть тело.
Чеботарев вытер пот со лба — рука снова стала красной, от запёкшейся, но размякшей от пота крови, вымазавшей ему лицо.
Селихов стоял рядом. Молчал.
Чеботарев повернулся к нему. Встретился взглядом.
И всё, что он хотел сказать — что виноват, что надо было слушать его, что сегодня он, начальник заставы, сплоховал. Опростоволосился. Как делал это всегда, с того самого момента, как перевёлся на Рубиновую. Но всё это, все эти слова, застряли где-то в горле. Он только смотрел в эти глаза, тёмные, усталые, холодные. Смотрел и молчал.
Селихов смотрел в ответ. И чего-то ждал.
Тишина повисла между ними — густая, как тот дым, что ещё не до конца развеялся над дорогой.
Чеботарев открыл рот. Закрыл.
Слов не было.
— Товарищ старший лейтенант! — крикнул Коршунов из БТРа. — Грузимся! Пересвету хуже!
Чеботарев вздрогнул. Перевёл взгляд на БТР, потом снова на Селихова.
— Где американец? — спросил Селихов.
Чеботарев вздрогнул. Он ждал этого вопроса, но всё равно испугался холодного, строгого тона Селихова.
Чеботарев не ответил сразу. С ужасом он понял, что не решается сказать. Вместо ответа он поджал губы. А потом, стыдливо отвёл взгляд.
* * *
— Чёрт, — выдохнул он сквозь зубы.
Боль была не сильной. Скорее — мерзкой. Пульсировала в такт сердцу, отдавала в скулу, в глазницу. В порезанное бедро. Каждый удар сердца, словно напоминание. Напоминание о том, как этот тощий русский в грязном чапане вывернулся из захвата. О том, как полоснул ножом. О том, как он, майор Кертис Мэддокс, «морской котик», ветеран трёх кампаний, отшатнулся с воем, зажимая рассечённое лицо. Как лежал у его ног, зажимая рану в ноге дрожащей рукой.
— Сэр.
Голос Гаррета выдернул его из собственных мыслей. Мэддокс поднял голову. Лейтенант стоял в двух шагах, тяжело дыша после подъёма. Камуфляж пропотел насквозь, на рукаве — тёмное пятно. Чужая кровь.
— Докладывай.
Гаррет шагнул ближе, покосился на окровавленный бинт на лице майора, но ничего не сказал. Только сглотнул.
— Группа возвращается. Потери: пятеро местных убиты. Погибло двое пакистанцев, один тяжело ранен. У наших трое лёгких. И…
Он замолчал, как бы не решаясь докладывать. Но потом взял себя в руки:
— Один погиб, — потом Гаррет заговорил быстрее, как бы стараясь оправдаться перед командиром: — Отход прикрыли, «хвоста» нет.
Мэддокс слушал, не перебивая. Смотрел куда-то в сторону, на чёрные силуэты скал. Пальцы сжались в кулак.
— Местные, — повторил он. Его низкий голос прозвучал глухо, хрипло. — Сколько раз говорить: местные — расходный материал. Мне плевать, сколько их там полегло. Надо будет, их царек даст ещё. А вот Оконелл… Оконелл был хороший солдат.
Мэддокс горько хмыкнул. Добавил:
— Ирландская пьянчуга, но всё равно. Солдат хороший.
Гаррет замялся. Совсем чуть-чуть — на долю секунды. Но Мэддокс заметил это.
— В чём дело?
Гаррет переступил с ноги на ногу. Потом выпалил:
— Русские дрались отчаянно, сэр. Хоть и не спецназ, простая мотопехота. Мы рассчитывали на лёгкую прогулку, а они… Они действовали слаженно. Профессионально, хоть и срочники. Если бы не внезапность и не численное преимущество…
Мэддокс резко поднялся. Рана в ноге дёрнула болью. Он почувствовал, как кровит порез на щеке. Но не обратил на это внимания.
  
— Что, чёрт возьми, ты несёшь, Гаррет? — голос его стал тихим, вкрадчивым. — Профессионально? Слаженно? Эти голодранцы, которые жрут баланду из одного котла на десятерых?